По сути, все западное понимание искусства и размышления о нем оставались в границах греческой теории искусства как мимесиса. Именно благодаря этой теории искусство как таковое — если отвлечься от конкретных произведений — становится проблематичным, нуждается в защите. Защита же и порождает странное представление, согласно которому то, что мы привыкли называть «формой», отделено от того, что мы привыкли называть «содержанием»; еще один благонамеренный шаг — и вот уже содержание существенно, а форма второстепенна.
Нуждается ли музыка в оправдании? Кажется, с тех пор, как развлечение перестало быть чем-то, вызывающим вину, значительная часть музыки, которая была и стала во многом утехой, перестала нуждаться в каком-либо оправдании. Однако в защите может нуждаться та музыка, которая не является формой отдыха – различные формы интеллектуальной и немассовой музыки, цель которой не в том, чтобы просто пощекотать эмоциональную способность аудитории. Хотя противопоставление массового и интеллектуального сейчас воспринимается как моветон, в том числе, по причине того, что любая музыка может обрасти некоторыми глубокими интерпретациями по воле изобретательного критика. Впрочем, шумы и диссонансы, несмотря, в целом на некоторое распространившиеся равнодушие к ним, все ещё приходится оправдывать, раз ими сложно непосредственно наслаждаться и испытать от них приятные чувства.
Не нуждается в оправдании то, что лежит в сфере массовой понятности, относительно чего есть бессознательный консенсус – когда нечто, к примеру, всегда под рукой как средство получения удовольствия или эмоции, как своеобразное медицинское средство контроля чувств. Вряд ли кому-то придёт в голову извиняться за прослушивание алгоритмического плейлиста релакс-музыки в стримингах. Выходящее за эти рамки остаётся проблематичным для многих – зачем оно вообще существует и зачем кто-либо тратит на него ресурсы, если это не полезно в этом незатейливом понимании полезности?
Алгоритмический плейлист выполняет практически фармакологическую функцию – он успокаивает, дарит приятные чувства, можно сказать, что он делает существование более определенным, насыщает его конкретностью. Проблематичнее та музыка, которая делает существование в миг, покуда звучит, менее прозрачным, ставит вопросы, а не даёт ответы.
Интерпретация нужна тогда, когда просто чувственного присутствия произведения искусства оказывается недостаточно, когда такое присутствие оставляет ощущение зияющей нехватки – мысль вынуждена заполнить эту пустоту, а отнюдь не поглотить, как пишет Сонтаг, искусство. Музыка иногда, как кажется, должна доказать свое право на то, чтобы быть сложной, неприятной, требующей усилий и даже утомительной.
Прозрачность сегодня — высшая, самая раскрепощающая ценность в искусстве и в критике. Прозрачность означает — испытать свет самой вещи, вещи такой, какова она есть.
Кажется, полностью без одежд интерпретации, обнаженное восприятие света произведения искусства возможно только в некоторой популярной музыке, которая вполне существует без необходимости объяснять себя – красота всех прочих форм музыки стыдлива. К столкновению с ней примешивается что-то вроде интерпретации и представления о глубине и содержании, даже если это представление не реализовано в виде текстов и объяснений. Впрочем, и популярная музыка, бывает, тонет в море интерпретаций определенного рода – вокруг неё возникают собственные мифологии, объяснения, прочтения.
Музыка – это тайна, не поддающийся разгадке секрет, что у всех на виду, а о тайне вполне прилично строить домыслы. Услышать музыку, испытать её свет не значит избавиться от потребности думать о том, что услышано.
#zettel