ORDER

Вот здесь очень точно схвачена логика формирования общностей на базе общих смыслов и ценностей (деятельностные группы):

Но по мере реализации технического проекта стала ясной новая возможность – перепрошить общество новым типом отношений. Менять не сознание, а характер связей между людьми.

Позволю себе добавить, что для искусственного (умышленного/спланированного) формирования таких связей в отличии от естественных (природных/ социальных условно «враждебных» условий) необходимо учитывать обязательность наличия стимулирующей потребности людей в таких новых связях.

Чтобы было нагляднее и понятнее о чем речь - приведу в пример видеохостинг «YouTub», который без принуждения сосредоточил на своей площадке и в своей экосистеме огромное количество пользователей по всему миру. При этом у цифровой площадки есть свои законы поведения, нарушая которые - пользователь рискует потерять доступ к сервису. И если для рядового пользователя это проблема преодолевается регистрацией нового аккаунта, то для владельца канала и непосредственно производителя информационных продуктов, которые конвертируются в человеческое внимание -> узнаваемость -> популярность -> возможность оказывать влияние на целевую аудиторию -> монетизация этого процесса при взаимодействии с рекламодателями и непосредственно интеграциями самой площадки. Иными словами у производителя информационного продукта есть «что терять» - это стимул в виде внимания и капитала.

И вот именно этот стимул достаточно «мягко» регулирует поведение пользователей, заставляя их избегать произношения каких-то терминов, обсуждения определенных тем и демонстрации запрещенных изображений.

Да, поведение способно устойчиво изменяться в культурно-коммуникационной среде, но для этого пользователи должны быть очень сильно замотивированы в продолжении своего нахождения и/или использования данных сетей коммуникации. Что это за стимулы - отдельный и большой вопрос для обсуждения.

Вот выборы, короче - это такое «строительство пирамиды», или даже часть этого процесса. Выборы ≠ выбор кого-то/чего-то. Выборы = участие в процессе = вера в право элит властвовать = согласие с существующим порядком. Элитам нужно это для легитимации себя в международном пространстве взаимоотношений и статусов (поэтому варвары в Европе то тут, то там шатали цивилизации и копировали их систему управления, сначала как карго-культ, типа повторил процедуру и культ = живешь по кайфу, а потом это начинало само собой работать в условиях больших общностей с эмерджентными связями внутри) - но как ты такое втюхаешь пиплу? Пипл скажет «а нам ваша легитимаци и нахой не нужна». Вот для них впаривают идею с «пирамидами и маатом»: если ты используешь свой гражданский долг и не отдашь голос, то «небо упадет на землю»/победит партия противника, так что «голосуй или проиграешь» (не, где-то центры силы реально добазарились, что результат выборов на короткий промежуток времени становится обязательным к исполнению и легитимным источником распределения власти и капитала, но это скорее цивилизационный баг и новодел, который пусть и успешен, но так или иначе тоже сталкивается с деформацией в силу желания каждой стороны получить победу через фальсификации, мочилово, захват институтов «глубинным стэйтом»). Разводняк гоев на гаввах, как принято сейчас говорить. Или кому вершки, а кому корешки (мужик в старой сказке тоже разводил медведя, как последнего лоха, понимая его ресурсную силу, поэтому легитимировал результаты дележа урожая через мадвежье право выбора).

Касательно прошедших выборов важно понимать главное: с учетом всех скрытых и явных нарушений институциональной процедуры и привлечением зависимых от бюджетного капитал - результат в 60%, равный 30 млн человек трудоспособного и совершеннолетнего населения при общем количестве таковых в сумме почти 120 млн человек - это «активная поддержка» власти, ее целей, курса и процедур только на уровне 25% электоральной базы. То есть 1/4 населения. Да, этого достаточно для легитимного администрирования, но фактически очень мало в общем рассмотрении.

Сама же явка, подтянутая до 57% - чуть больше половины электоральной базы, иллюстрирует еще и пассивное отношение огромной части к процедуре «демократического выбора». И вот последнее даже интереснее с точки зрения социологии, чем сами результаты выборов. Почему почти половина населения не участвует в процедуре, не смотря на все попытки (медийные, маркетинговые, идеологические, вирусные, скандальные, силовые и принудительные) верхов увеличить количество вовлеченной части общества в процесс? Возможно, здесь стоит рассмотреть все-таки главным образом - увеличивающееся недоверие со стороны населения/массы к верхам/элиты (писали это здесь) из-за увеличения массива искаженных данных об объективной реальности (статистически измеряемых показателей), то есть - лжи, упакованной политическими технологами в новые «смыслы» и «ценности». Поэтому юридически верха сейчас «взяли большинство голосов поддержки», но фактически это меньшинство.

Уже совершенно другой вопрос, что фактически большинство власть не выбирало, но юридически находится в «социальной ловушке», из которой сама выйти не может, а для выхода через внутреннюю деконструкцию системы управления - у них не хватает ни организованности (кооперация на базе общих смыслов и ценностей, что равно движение к общим большим целям через консенсус), ни ресурсного баланса, поэтому большинство остается инертным под давлением организованного (контроль над институтами и финансовыми потоками) меньшинства. Но в определенный период времени может возникнуть чрезмерная внешняя нагрузка на систему, в ходе которой «тихий саботаж» большинства может усилиться и разрастись, тогда система может столкнуться с угрозой коллапсирования мобилизационного управления. И вот понимание последнего, вполне возможно, и привело к расстановке баланса голосов на прошедших выборах таким образом, чтобы у «Единой России» сохранилось процедурное большинство даже в случае (невозможного при любых условиях) формирования оппозиционного блока из остальных партий.

Интересно, что существует точка зрения среди исследователей социальной структуры власти и общества Древнего Египта, согласно которой строительство пирамид - выполняло не только поверхностно религиозно-ритуальный культ, а в своем рациональном значении являлись системой:

- легитимации власти фараонов;
- перераспределением налогов;
- социальным субсидированием крестьян, которые уходили от берегов Нила во время засухи или разлива;
- ключевым объектом, который развивал вспомогательную инфраструктуру, использовавшуюся в дальнейшем для нужд торговли;

Полукочевые племена пустынь Северной Африки осели вдоль плодородной поймы Нила. Строительство дамб или каналов приводило к тому, что живущие вниз по течению могли страдать или от наводнения, или от засухи - возникал гидравлический конфликт (как у Ирана с Афганистаном). Конфликты и строительство нужно было кому-то регулировать - постепенно из общества выделялись лидеры, благодаря своим компетенциям и знаниям, которым нужна была силовая поддержка их воли и ее продвижение в обществе - воины. Иными словами именно наличие центрального ресурса и конфликты вокруг него принуждали людей социально адаптироваться через построение вертикали власти.

Как поддерживать подчинение, порядок и стимулировать население на великие стройки? С помощью религии и культа, согласно которым - маат - порядок неба и земли - поддерживает фараон, отсюда же следовало, что неподчинение воле фараона - это неподчинение власти богов. А воля фараона в итоге оформлялась в сбор налогов, строительство зернохранилищ, организацию торговли с дальними странами (вплоть до Афганистана), строительство дорог и ирригационных сооружений. Социальной поддержки нуждающегося населения в то время в нашем понимании не было, потому что перераспределение излишков зерна, как это позднее будут делать большевики в России - могло вызвать социальные конфликты и ослабление власти, для этого начинались «стройки века» - возведение усыпальницы для фараонов в виде огромных пирамид, требующих огромных ресурсов вложения. Но трудились при этом на стройках не рабы, как принято считать, а свободные крестьяне, которых обильно кормили, поили пивом, оказывали медицинскую помощь - но которые были вынуждены искать себе средства к пропитанию из-за нескольких месяцев невозможности вести посевные работы - Нил разливался. Строительство пирамид тянуло за собой большое количество смежных областей (например, строительство флота и дорог для перевозки блоков, которые в дальнейшем использовались для торговли), а накопление компетенций укрепляли власть высших каст общества.

Таким образом, элиты опосредованно через кажущееся иррациональное строительство религиозно-культовых объектов - достигала несколько целей, с которыми сталкивается власть при организации порядка и управления обществом.

Еще очень интересно, что Пастырское городище, которое исследовал Хвойка, изначально археологически относится к VI-IV векам до нашей эры к скифской культуре. Население здесь вело полуоседлый образ жизни, занимаясь скотоводством и земледелием. Со временем поселение забрасывается. Но в VII-VII веках заселяется славянским населением на базе пеньковской культуры с влиянием пражско-корчакской, городище укрепляется и становится торгово-ремесленным центром (развита металлургия и гончарное производство с помощью гончарного круга), в котором обнаружены археологические атрибуты, которые можно отнести к хазарской конфедерации. Что самое важное и примечательное, то это подтверждаемый факт - славяне Пастырского городища вели торговлю с городами-колониями северного Причерноморья и, предположительно, с Хазарским каганатом. А самое интересное это то, что с территории Пастырского городища (современная Черкасская область Украины) и могла развиваться колонизация на север. Таким образом Любшанская крепость на Ладоге может быть связана с заселением Пастырского городища.

Подумалось: а не могут ли эти археологические данные о Любшанской крепости быть некоей базой для летописи, в которой свидетельствуют об «изгнании варягов», перед тем как фино-угорские племена и словене «призовут Рюрика»?

Втыкаю по опосредованным данным теорию Евгения Минченко «политбюро 2.0» (Евгений, будьте ласочка, закиньте электронную версию книги), ну, там много чего замиксовано, но суть не в этом даже. Центральная линия мысли такая, что российская вертикаль это не «Путин нон-стоп 24/7 мониторит все проблемы и разруливает их», а президент является «арбитром» (когда-то мы с вами такую схему тоже обсуждали, но тут ничего нового: монархия и вождизм примерно так и работает) между конфликтующими центрами силы снизу. Причем, первый контур конфликтует не напрямую, а опосредованно через свои сети. И если упрощать, то вертикаль представляется как этажи и контуры сетевых филиалов каждой группы (ветвление человеческого ресурса в силовые ведомства, бизнес, институты, медийку и так далее). И кажется, что это подобие некоторой демократии (суверенной). Но проблема в том, что арбитр - не институт, не правило игры, это человек. А человек не может знать все, быть погруженным во все проблемы, быть всегда внимательным, в настроении и готовым к долгосрочному прогнозированию, отсюда и получается, что институты это более совершенная форма разрешения конфликтов, а вот арбитраж это «сегодня есть арбитр - хорошо, завтра нет арбитра - нет страны, потому что начнется жесткий передел вне правил» + ограниченный доступ к арбитру и искривленные представления арбитра по тому или иному конфликту являются конечным решением, и если тебе это решение не нравится или ты с ним не согласен, то ты не можешь об этом заявить, не вступив в политический конфликт с арбитром, а, по сути, нарушив «правило системы», что мы все и увидели в 24-м году на примере Пригожина: решение было вынесено в пользу Шойгу и «чвк» обрушились с критикой на президента и организовали «бунт». Соответственно, и расплата была проиллюстрирована спустя 2 месяца - «поиграли с гранатами и кокаином». А правило какое? Пытаться «достучаться» до арбитра через челобитные, что иногда проблематично, а вот залететь в «папочку» в виде сформированных нарративов через филиалы своих медиа-сетей в телеграм, например - рабочая схема. Отсюда и эти накаты то на «пятую колонну», то мочилово между пропагандистами, то траблы с вымогательством. Короче, система арбитража более шаткая и несовершенная конструкция взаимоотношений и взаимодействий элитарных групп, чем работающие суды, независимые СМИ (свобода слова для этого и нужна) и прозрачная конкуренция ведомств.

Часть IV

Детальный анализ показывает, что успех ультраправых - это не случайность, а следствие системных проблем европейского либерализма. Экономическая стагнация, миграционное давление, культурная трансформация и утрата национального суверенитета в пользу брюссельских наднациональных институтов создали вакуум, который заполнили популисты. Вайдель и Барделла предлагают простые, эмоционально заряженные ответы на сложные вопросы: «вернем границы», «прекратим помогать чужим», «защитим наших».

Их конкуренты из центра и левых предлагают компромиссы, которые выглядят как слабость на фоне решительности ультраправых. Даже если AfD и RN не получат полную власть, они уже изменили европейскую политику: миграционная политика ужесточается, «зеленый курс» пересматривается, поддержка Украины становится предметом дебатов, а евроскептицизм из маргинального течения превратился в мейнстрим. Следующие пять лет определят, станет ли эта трансформация необратимой или европейский либерализм сумеет адаптироваться и вернуть доверие избирателей.

Часть III

Сам Малофеев, попавший под санкции США и Канады в 2014 году за поддержку пророссийской части Луганской и Донецкой областей на Украине, давно известен как проводник интересов Кремля за границей - он финансировал ультраправые партии по всей Европе, включая «Национальный фронт» Ле Пен, и поддерживал контакты с лидерами европейских правых движений. Эти связи вызывают вопросы о том, насколько независима позиция RN от Москвы, особенно учитывая, что Барделла еще несколько лет назад призывал французских политиков «не учить Путина демократии» и встречался с людьми из окружения Малофеева. Сейчас Барделла заявляет о поддержке Украины и осуждает войну, однако его прошлые контакты с пророссийскими структурами остаются предметом расследований и критики со стороны французских и европейских СМИ.

Структура выборов в двух странах создает разные возможности для ультраправых. В Германии AfD, несмотря на 20,8% голосов и 152 места в Бундестаге, остается в оппозиции из-за негласного соглашения CDU/CSU, SPD, «Зеленых» и FDP не сотрудничать с крайне правыми. Это означает, что даже при победе на земельных выборах AfD не может сформировать правительство без партнеров, а ее требования о смене канцлера носят характер политического давления, а не реальной угрозы. Во Франции система прямых президентских выборов дает RN прямой путь к власти: если Ле Пен или Барделла наберут более 50% во втором туре, они станут президентом без необходимости коалиции. Однако судебный запрет на участие Ле Пен в выборах создает риск: если запрет устоит, основным кандидатом станет Барделла, у которого рейтинги ниже (25-30% в первом туре). В этом случае победа во втором туре будет зависеть от соперника: против центриста (например, бывшего премьера Эдуара Филиппа) шансы Барделлы снижаются, против кандидата от левых - возрастают.

Политические программы кандидатов отражают глубокий раскол европейского общества. Центристский блок (Макрон во Франции, Мерц в Германии) предлагает продолжение европейской интеграции, поддержку Украины, «зеленый курс» и либеральную миграционную политику. Однако их электоральная база сжимается: Макрон получил 24% в первом туре 2022 года, Мерц - 28,5% в 2025-м. Ультралевые (Меланшон во Франции, «Левые» в Германии) предлагают социалистическую альтернативу: перераспределение богатства, выход из НАТО, переговоры с Россией, но сохраняют приверженность ЕС (с реформами). Ультраправые (Ле Пен/Барделла, Вайдель) предлагают национально-суверенистскую модель: приоритет нации над ЕС, жесткая миграционная политика, возврат к традиционной энергетике, диалог с Россией. Этот раскол делает формирование устойчивых коалиций практически невозможным: во Франции три блока (центристы, ультраправые, ультралевые) получили примерно равное представительство в парламенте, в Германии AfD с 20% голосов остается в изоляции, зато определяет повестку.

Сценарии влияния на европейскую политику зависят от исхода выборов в обеих странах. Если AfD останется в оппозиции, но продолжит доминировать на востоке Германии, это усилит давление на Берлин в вопросах миграции, энергетики и отношений с Россией. Германия может замедлить реализацию «зеленого курса», ужесточить миграционную политику и сократить поддержку Украины - не из-за участия AfD во власти, а из-за страха потерять электорат. Если RN победит на президентских выборах 2027 года, последствия будут масштабнее: Франция может заблокировать дальнейшую федерализацию ЕС, потребовать пересмотра миграционных соглашений, сократить помощь Украине и инициировать диалог с Россией. В худшем для левых сценарии победа RN во Франции и усиление AfD в Германии создадут ось ультраправых, которая парализует принятие решений в ЕС и НАТО. Однако более вероятен сценарий, при котором ультраправые усилятся, но не получат полную власть: Ле Пен/Барделла станут президентом или премьером Франции, AfD продолжит доминировать на земельных выборах в Германии, но их союз устоит. В этом случае Европа войдет в период управляемой нестабильности: частые смены правительств, блокирование реформ, рост евроскептицизма, но без полного развала институтов.

Часть II

Во Франции ситуация еще более драматичная: «Национальное объединение» (RN) Марин Ле Пен и Жордана Барделлы лидирует в опросах с результатом 35-38% на президентских выборах 2027 года. Барделла, 30-летний протеже Ле Пен (встречается с ее племянницей), стал символом нормализации французских ультраправых: молодой, медийный, сын иммигрантов с итальянско-алжирскими корнями, он разрушает стереотип о RN как о партии белых националистов.

Программа RN под его руководством смягчила наиболее радикальные требования: вместо выхода из еврозоны теперь предлагается реформа ЕС в сторону «национального приоритета», вместо выхода из НАТО - «стратегическая автономия», вместо полного прекращения помощи Украине - переговоры с Россией и сокращение финансирования. Однако ядро остается неизменным: приоритет французам в социальных выплатах и жилье, массовые депортации нелегалов, снижение пенсионного возраста до 60-62 лет, протекционизм и критика «Зеленого курса» как налога на бедных. В отличие от Меланшона, который предлагает ультралевую альтернативу с национализацией энергетики и выходом из военной структуры НАТО, Барделла делает акцент на экономической защите простых французов от глобализации и миграции.

Финансовые скандалы преследуют RN более полутора десятилетий. В 2014 году партия получила два кредита в российских банках на общую сумму 11,4 миллиона евро - первый транш в 9 миллионов и второй в 2,4 миллиона. Ле Пен объясняла это тем, что ни один французский или европейский банк не согласился дать займ ультраправой партии. Кредит был оформлен через «Первый чешско-российский банк», возглавляемую Романом Поповым - бывшим российским государственным банкиром со связями в Кремле. В 2016 году этот банк обанкротился при неясных обстоятельствах, а долг был продан российской компании «Авиазапчасть», специализирующейся на авиационных деталях для военных клиентов и включенной в санкционные списки США в 2022 году. По состоянию на 2025 год долг остается активным и не полностью погашенным, хотя Ле Пен настаивает, что выплата идет нормально. В июле 2026 года Ле Пен была окончательно осуждена за хищение 4,4 миллиона евро из Европарламента: она организовала оплату парламентских ассистентов, которые фактически работали на партию. Приговор включал три года тюрьмы (два условно), запрет на участие в выборах на 5 лет и штраф 100 тысяч евро. Это решение фактически закрывает ей путь на президентские выборы 2027 года, если апелляция не будет удовлетворена. В сентябре 2025 года французская полиция провела обыск в штаб-квартире RN по подозрению в незаконном финансировании кампании: следствие изучает займы от богатых членов партии, которые могли быть фиктивными. Барделла также обвинялся в фиктивной работе парламентским ассистентом в 2015 году, хотя лично не привлекался к суду в основном деле.

Особое место в истории связей RN с Москвой занимают контакты Жордана Барделлы с окружением Константина Малофеева - российского православного олигарха, который более десятилетия выстраивал отношения с западными ультраправыми в попытках укрепить влияние Владимира Путина в Европе. В марте 2019 года, за два месяца до выборов в Европарламент, Барделла встретился с целой делегацией сотрудников Малофеева, включая сына олигарха Кирилла, ведущего телеканала «Царьград» Андрея Афанасьева, жену великого князя Георгия Романова Ребекку Беттарини и директора аналитического центра «Катехон» Михаила Якушева. Все эти фигуры напрямую связаны с Малофеевым: центр «Катехон», учрежденный олигархом, занимался производством консервативной аналитики для продвижения российских интересов в Европе, а Якушев с 2022 года находится под санкциями США за содействие в обходе санкций против самого Малофеева. После встречи сотрудники Малофеева составили внутреннее досье на Барделлу, охарактеризовав его как «прекрасного политика консервативных и пророссийских взглядов, полностью преданного Марин Ле Пен и не допустившего ни единой ошибки в ходе европейской кампании».

Ультраправые Европы идут к власти

Часть I

Выборы в Германии и Франции 2025-2027 годов стали поворотным моментом в истории европейской политики, ознаменовав кризис либерального центризма и стремительный рост ультраправых сил. Хотя политические системы двух стран фундаментально различаются - Германия остается парламентской республикой с церемониальным президентом, а Франция функционирует как полупрезидентская система с сильной исполнительной властью - обе страны столкнулись с похожими вызовами: стагнацией экономики, миграционным давлением, усталостью от «зеленого курса» и ростом евроскептицизма. Эти факторы создали благоприятную почву для популистских партий, которые сумели переупаковать свои программы в более умеренную риторику, сохранив при этом радикальное ядро требований.

В Германии ключевым событием стала победа «Альтернативы для Германии» (AfD) на земельных выборах в Саксонии-Анхальт в сентябре 2026 года, где партия набрала 44,5% голосов - результат, близкий к абсолютному большинству. Этот успех не был случайным: он стал следствием системной работы AfD на протяжении десятилетия, начиная с ее основания в 2013 году как евроскептической партии, критиковавшей спасение южноевропейских экономик, и заканчивая трансформацией в ультраправую силу с акцентом на антииммиграционную риторику и критику «зеленого перехода». Лидер партии Алиса Вайдель, выдвинутая кандидатом в канцлеры в декабре 2024 года, представляет новое поколение немецких ультраправых: экономист по образованию, она сочетает технократический имидж с жесткой национальной риторикой. Ее программа включает немедленное прекращение помощи Украине, возврат к российскому газу и нефти, ужесточение миграционной политики до уровня «нулевой терпимости», выход из климатических обязательств ЕС и восстановление национального суверенитета в ключевых сферах. В отличие от конкурентов из CDU/CSU и SPD, Вайдель не предлагает компромиссов - ее нарратив строится на идее, что десятилетия политики центра привели Германию к экономическому застою, демографическому кризису и потере идентичности.

Однако за фасадом патриотической риторики скрываются серьезные вопросы о внешних связях AfD. Расследования Der Spiegel и федеральной прокуратуры Германии в 2024-2025 годах выявили потенциальные каналы российского и китайского финансирования партии. Евродепутат от AfD Максимилиан Кра, лидер партийного списка на выборах в Европарламент, оказался в центре скандала: его помощник был арестован по подозрению в шпионаже в пользу Китая, а сам Кра получил платежи от пророссийских активистов на сумму от 500 тысяч до 1 миллиона евро через медиа-сеть Voice of Europe, контролируемую украинским олигархом Виктором Медведчуком. Другой высокопоставленный член партии, Петер Быстрон, был зафиксирован на скрытых записях принимающим наличные от пророссийского бизнесмена. Федеральная прокуратура Дрездена открыла предварительное расследование о возможной коррупции депутатов. Вайдель лично посещала Китай с делегацией в 2023 году, где работала несколько лет и писала докторскую диссертацию о китайской пенсионной системе - эти связи вызывают вопросы о лояльности партии немецким национальным интересам. В 2020 году делегацию AfD принимал в Москве глава МИД Сергей Лавров, что подтверждает давние контакты с Кремлем. Эти разоблачения подрывают имидж AfD как патриотической силы: партия, позиционирующая себя как защитник Германии, обвиняется в получении финансирования от считающихся авторитарными режимов, которые европейские спецслужбы к тому же относят к стратегическим противникам.

Самое главное - это вывод, что «традиция - это передача». Если экстраполировать данную логику на технологии, то технологическое промышленное развитие невозможно без традиции (передачи знаний). А это неразрывная цепочка экспериментов, опытов и решения возникающих задач, проблем, ошибок в ходе эксплуатации технологии.

Очень интересный этнографический пласт русской культуры. Особенно стоит отметить, что в русских былинах, которые были собраны и записаны на «русском севере» сплошь фигурируют города, входящие в территорию современной Украины, но никак не Ладога и Волхов. То есть былинный эпос, как проявление народного мифа, как базис коллективного бессознательного, привязаны в устной традиции к Киеву и Чернигову.

https://youtu.be/hL7y5dfWb70?si=sHD1ysL7bhr3aaE1

Часть III

Если объединить идеи Панова и Назаретяна, вырисовываются три базовые траектории.

Первая - фрагментация (многополярный мир). Мир продолжает распадаться на конкурирующие блоки, кризисы учащаются, а управляемость снижается. В этом случае глобальная система становится более конфликтной, а риск крупных ошибок растет.

Вторая - технократическая стабилизация (гегемонизм/силовой глобальный порядок). Государства усиливают контроль, цифровой мониторинг и алгоритмическое управление. Это может снизить хаотичность, но ценой свободы, политического плюрализма и части классических демократических процедур.

Третья - качественная трансформация (договорной принцип сосуществования с международными институтами и расширенными полномочиями). Под давлением кризисов появляются новые нормы, новые институты и новые формы ответственности. Это самый неопределенный, но и самый важный вариант. Он не гарантирован, но именно он дает шанс на выход из нынешнего дисбаланса без катастрофы.

Современная эпоха опасна не одной большой угрозой, а совмещением сразу нескольких. Ядерное оружие остается фактором предельного риска. ИИ меняет экономику и управление. Геополитическая конкуренция усиливает недоверие. Международные институты выглядят все менее способными сдерживать эскалацию. Все это вместе создает ситуацию, в которой скорость изменений превышает способность общества их осмыслить.

В этом и состоит общий смысл теорий Панова: время между историческими переломами сокращается. И Назаретяна: если растет мощь инструментов, а культура ограничения не успевает за ней - цивилизация входит в зону риска. Современный мир, похоже, как раз и находится в такой зоне, а точка сингулярности лежит в горизонте до 2050 года.

Часть II

Это опасно не потому, что ядерный удар неизбежен, а потому, что снижается психологический и политический порог, за которым начинается неконтролируемая эскалация.

С точки зрения Назаретяна, это очень тревожный признак: культурные барьеры, удерживающие технологическую мощь от перехода в катастрофу, становятся слабее.

Иранский кейс показывает ту же проблему с другой стороны. Когда государство приближается к пороговому ядерному статусу, это меняет не только региональный баланс сил, но и само представление о том, что считается нормальным в мировой политике. Еще несколько десятилетий назад ядерное оружие воспринималось как исключительный инструмент сверхдержав. Сегодня оно все чаще рассматривается как возможный элемент стратегии выживания для региональных игроков.

Это означает, что мир входит в фазу, где старый режим нераспространения сохраняется формально, но его внутренний авторитет и практическая эффективность снижаются. Чем больше государств находятся вблизи ядерного порога, тем сложнее удерживать систему в прежнем виде.

Здесь снова работает логика техно-гуманитарного баланса: технологии распространяются быстрее, чем способность международного сообщества создать новую устойчивую систему ограничений.

Соперничество США и Китая в этой рамке выглядит не просто как борьба за лидерство, а как столкновение двух моделей организации будущего. Речь идет уже не только о территориях, торговле или военных базах. На кону - контроль над данными, вычислительной инфраструктурой, полупроводниками, редкоземельными материалами и в целом над технологическими стандартами следующей эпохи и, соответственно, контроль над архитектурой мирового порядка.

Американская модель сильна благодаря инновационной среде, глобальным сетям капитала, университетам, рынку и открытому обмену знаниями. Китайская модель опирается на государственную координацию, контроль над данными и долгосрочное планирование. Обе модели эффективны, но каждая несет собственные ограничения.

У американской системы слабым местом становится внутренняя политическая и культурная фрагментация. У китайской - риск того, что слишком жесткая централизация начнет тормозить гибкость и способность к нестандартным решениям. Иными словами, технологическая мощь еще не означает устойчивость. Это очень важный вывод для геополитического анализа: лидерство в технологиях не гарантирует победы в исторической перспективе.

Искусственный интеллект усиливает все описанные процессы. Его главная особенность не в том, что он заменит человека завтра, а в том, что он уже сейчас меняет структуру принятия решений. Все больше сфер - от финансов до управления рисками и информационных операций - переходят в режим, где человек не успевает обрабатывать объем данных без машинной поддержки.

Это создает несколько последствий. Во-первых, меняется рынок труда: автоматизируются не только физические, но и когнитивные функции. Во-вторых, меняется политическое управление: решения начинают зависеть от алгоритмов, прогнозных моделей и аналитических систем. В-третьих, растет риск того, что общество будет жить в среде синтетических нарративов, где граница между реальностью и генерацией все труднее различима.

При этом важно не впадать в технологический фатализм. Современный ИИ не обладает самостоятельной политической волей и не является полноценным субъектом истории. Но он уже становится инфраструктурой власти. А это значит, что вопрос теперь состоит не в том, заменит ли машина человека, а в том, кто будет контролировать машины, через которые человек управляет обществом.

Техно-гуманитарный баланс и сжатие исторического времени по Панову и Назаретяну

Часть I

Современный мировой порядок все труднее описывать языком классической геополитики. Традиционные категории - баланс сил, сферы влияния, ядерное сдерживание, союзнические блоки - по-прежнему важны, но уже не исчерпывают происходящее. На первый план выходит другой вопрос: успевают ли политические, культурные и институциональные механизмы адаптироваться к тем технологическим возможностям, которые сама цивилизация создает?

Именно здесь особенно полезны две теоретические рамки - модель ускорения исторического развития Александра Панова и теория техно-гуманитарного баланса Акопа Назаретяна. Первая помогает понять, почему кризисы, технологические скачки и политические переломы происходят все чаще и выглядят все более сжатыми по времени. Вторая объясняет, почему рост технической мощи без соответствующего развития норм, ограничений и институтов рано или поздно создает угрозу для самой цивилизации.

Идея Панова сводится к тому, что история развивается неравномерно. Долгие эпохи сменяются все более короткими периодами перемен. Если смотреть на очень длинную перспективу, видно, что между крупными этапами эволюции проходит все меньше времени. Когда-то человечество тысячелетиями жило в почти неизменных аграрных структурах. Затем индустриальная революция изменила мир за считанные столетия. Потом цифровая революция перестроила экономику, коммуникации и политику уже за десятилетия.

Смысл этой модели не в том, чтобы предсказать конкретную дату какого-то финального события. Ее задача - показать, что темп изменений ускоряется, а значит, общества получают все меньше времени на адаптацию. Политические институты, которые раньше перестраивались медленно, теперь вынуждены реагировать на технологические и социальные изменения почти в режиме постоянной аварийной настройки. Поэтому современный кризис - это не просто один конфликт или одна война, а состояние системы, в которой слишком много событий происходит одновременно и слишком быстро.

Назаретян предложил очень сильную и, по сути, универсальную мысль: цивилизации выживают не потому, что у них нет опасных технологий, а потому, что они постепенно вырабатывают более сложные механизмы самоконтроля. Чем мощнее инструменты, тем выше должна быть культура ограничения насилия, ответственность элит, устойчивость институтов и внутренняя готовность общества к самоограничению.

Исторически это хорошо видно. Появление новых видов оружия, рост армии, развитие промышленности, а позже ядерные технологии - все это каждый раз создавало риск, что разрушительная мощь окажется сильнее человеческой способности ею управлять. Но общества, которые выживали, обычно не отказывались от технологий. Они вырабатывали новые правила, новые табу, новые формы легитимности и новые институты контроля.

Именно поэтому теория Назаретяна особенно актуальна сегодня. Современный мир располагает средствами разрушения, коммуникации и манипуляции, которые намного мощнее тех моральных и правовых конструкций, на которых еще во многом держится международная система. Это и есть главный риск: инструментальный потенциал растет быстрее, чем способность общества удерживать его в рамках.

В этом смысле конфликт вокруг Украины важен не только сам по себе, но и как симптом более широкой тенденции. Он показывает, насколько ослабли нормы, которые долгое время считались основой международной безопасности. Ядерная риторика, демонстративные угрозы, обсуждение эскалации, расширение зон риска - все это означает, что прежние ограничения уже не работают так, как работали раньше.

Здесь важно не упрощать ситуацию до прямой схемы «завтра наступит ядерная мировая война». Речь идет о другом: ядерное оружие и связанные с ним нормы перестали быть абсолютно неприкосновенным табу. Само обсуждение допустимости риска стало более привычным.

Часть 3

Для государства это оборачивается не только фискальной нагрузкой, но и делегитимацией: гражданин, платящий высокие налоги и ожидающий защиты в обмен на лояльность, видит, что государство не только не защищает его от угрозы, но и словно подкармливает носителей этой угрозы. Так идея интеграции превращается в инструмент эрозии доверия к институтам.

В результате западные общества приходят к неприятному развилочному пункту, в котором иллюзии больше не работают. Мягкая интеграция, ставка на то, что экономический комфорт и мягкая культура размоют религиозное ядро, не сработала там, где речь идет о политическом исламе и других радикальных идеологиях, строящих идентичность на антагонизме к Западу. Это вынуждает ставить вопрос в жестких терминах. Первый вариант - переход к открытой политике жесткой ассимиляции: признать право на присутствие только при отказе от политической формы религии, при принятии верховенства светского закона, с угрозой депортации, лишения статуса или уголовного преследования за попытки навязать альтернативный правовой порядок. Второй вариант - фактическая сегрегация и ограничение контакта: «стена» в широком смысле, когда общество минимизирует проникновение носителей радикального кода внутрь и старается локализовать уже сформировавшиеся анклавы, выстраивая вокруг них режим постоянного мониторинга и сдерживания.

Для многих западных элит оба пути идеологически неприемлемы, потому что противоречат глобалистскому и универсалистскому нарративу. Но де-факто именно к этим практикам движутся государства, которые чувствуют угрозу наиболее остро. Эмиграция коренного населения в более безопасные районы, рост правых партий, требующих контроля границ, ужесточение миграционной и гражданской политики - это формы голосования ногами и бюллетенями против провалившегося интеграционного эксперимента. Люди сигнализируют: цена идентичностного и физического риска стала выше той моральной стоимости, которую общество готово платить за мультикультурный идеал.

На этом фоне исходный вопрос - можно ли «договориться» с теми, кто ставит своей высшей моральной целью уничтожение Запада как зла - получает довольно однозначный ответ. Договориться в смысле разделить общие ценности и построить общее политическое пространство невозможно. Здесь нет почвы для компромисса, потому что компромисс в их координатах - предательство веры. То, что реально возможно - это управляемое сосуществование в формате холодной войны: жесткое сдерживание, ограничение ресурсов, разрушение организационных сетей, постоянный контроль и минимизация проникновения внутрь институциональной ткани. Это не мир, а постоянный конфликт низкой или средней интенсивности, зажатый в технические, силовые и правовые рамки.

Политика как искусство наименьшего зла в этой конфигурации перестает быть гуманистической метафорой и становится буквально задачей стратегического расчета: как удерживать чуждую и враждебную идеологию на уровне локальной угрозы, не давая ей превратиться в экзистенциальный вызов, и при этом не разрушить собственные институты изнутри. Наименьшее зло здесь - не в попытке всех примирить, а в отказе от иллюзий, признании структурной несовместимости и выстраивании такой системы, в которой цена перехода к тотальному насилию остается неприемлемой для всех основных центров силы, а носители радикального мифа лишены возможности конвертировать свое «безумие» в массовую, хорошо организованную и ресурсно обеспеченную агрессию.

Часть 2

Для значительной части верующих предложение поставить светский закон выше шариата воспринимается как форма отступничества. Там, где ислам выступает не как культурный фон, а как всеобъемлющая система, разделение на «частное» и «публичное» оказывается искусственным и не принимается изнутри. В результате вместо интеграции по западному сценарию - «живи, как хочешь, только соблюдай общие правила» - мы сталкиваемся с обратной динамикой: требования адаптировать сами общественные институты, право, пространство символов под религиозные нормы. То, что в европейском сознании представлялось взаимным обменом и компромиссом, в части исламских сред воспринимается как одностороннее навязывание чуждого и нечистого порядка, который должен быть либо отвергнут, либо подчинен.

Эта ценностная несовместимость особенно резко проявилась на фоне миграционных волн и политики мультикультурализма. Западный проект исходил из допущения, что культурное многообразие, подкрепленное социальным государством, создаст «плавильный котел», где исходные различия постепенно размоются. Но там, где религия не ограничивается символическими практиками, а задает всеобъемлющий код повседневности, мультикультурализм превратился не в интеграцию, а в систему параллельных миров. Внутри принимающего общества формируются анклавы с собственной нормой, и чем сильнее давление на них ассимилироваться, тем легче радикальным проповедникам превращать любое требование светского государства в доказательство «войны против ислама».

На этом фоне особенно показательным выглядит контраст между Западной и Восточной Европой. В странах, сознательно отказавшихся от широкого приема мигрантов из исламского мира, - вроде Польши и Венгрии - уровень религиозно мотивированного политического насилия и террористической угрозы на порядок ниже, чем в Германии, Франции или Швеции. Это не означает, что там нет преступности или насилия - оно есть, но носит преимущественно бытовой характер, связанный с алкоголем, социальными конфликтами, внутренним криминалом. Бытовое насилие, как бы оно ни было неприятно, почти не обладает мобилизационным потенциалом: оно не превращается в массовое движение «ради идеи», не формирует сетей, готовых умирать за метафизическую цель. И наоборот, политическое насилие, вдохновленное религиозным или идеологическим мифом, немедленно выстраивает вокруг себя нарратив фронта, долга, чести, спасения. Из единичного акта оно превращается в символ, из символа - в пример, а из примера - в инструмент рекрутирования.

Вторая трещина в либеральной конструкции проходит по линии экономики. Построенный после войны европейский «welfare state» предполагал перераспределение ресурсов от работающего большинства к тем, кто временно или постоянно нуждается в поддержке, при этом молчаливо подразумевалось, что все участники игры разделяют базовый общественный договор: они признают легитимность институтов, законов и культурных норм. Массовая миграция, особенно при слабой интеграции на рынке труда, этот контракт взрывает. С точки зрения «сухой бухгалтерии» человек, который не работает и живет на пособия, становится чистым потребителем бюджета. Если эта группа небольшая и идет по линии «своих» (пожилые, временно безработные, инвалиды), общество воспринимает перераспределение как часть солидарности. Но когда значительная доля реципиентов воспринимается как внешняя, культурно чужая и, к тому же, демонстративно не принимающая местные нормы, механизм легитимности ломается. Налогоплательщик начинает ощущать, что его принуждают финансировать не социальную ткань, а рост анклавов, часть которых враждебно относится к самому существованию общества, которое их содержит.

Эта экономическая трещина соединяется с ценностной и политической. Наличие слоя мигрантов, которые с высокой вероятностью останутся чистыми реципиентами бюджета, да еще и с иным ценностным ядром, воспринимается не как «инвестиция в будущее», а как принудительное перераспределение в пользу потенциально враждебной среды. Как акт национального предательства и внутреннего заговора о замещении.

Запад на идеологической развилке

Часть 1

Политическая мысль последних столетий двигалась от циничной формулы Бисмарка «политика - искусство возможного» к более сложной и неприятной истине: в условиях века ядерного оружия и взаимозависимого мира политика для крупных держав превратилась в «искусство наименьшего зла». Не потому, что элиты внезапно стали гуманнее, а потому, что поле возможностей радикально изменилось. Если раньше война могла обнулить противника и одновременно укрепить победителя, то появление оружия массового уничтожения, глобальной экономики и внутреннего гуманистического давления сделало тотальное насилие самоубийственным. В этой точке на сцену выходит новый слой ограничителей - нормы международного права, концепции прав человека, общественное мнение - которые не отменяют логику силы, но вынуждают ее действовать в более узком коридоре.

Однако этот коридор изначально проектировался под акторов одного типа: рациональные национальные государства в вестфальской логике, для которых выживание и материальные интересы важнее метафизики. В этой конфигурации «наименьшее зло» поддается хотя бы приблизительной калькуляции: можно сопоставлять потери и выгоды, прогнозировать эскалацию, оценивать, насколько применение силы сейчас уменьшит вероятность более масштабного конфликта в будущем. Право здесь играет роль не абсолютного морального кодекса, а инструмента - оно задает рамки допустимого, повышает цену нарушения, создает язык, на котором государства оправдывают свои действия и договариваются о границах. Отсюда гуманитарные интервенции, «ответственность защищать», процедурная необходимость в западных демократиях сначала убедить собственное общество в наличии угрозы, а уже потом начинать операции.

Но этот механизм сравнительно работает только там, где обе стороны признают базовую рациональность выживания и некоторую общую структуру интересов. В тот момент, когда в поле входят акторы, для которых уничтожение западного общества выступает не побочным эффектом, а осознанной моральной целью, система дает сбой. Для западного сознания, построенного на секулярном материализме, вера в спасение души, рай, сакральную войну выглядит безумием, потому что она опирается на фикцию, недоступную проверке. С этой точки зрения общество, которое добровольно готово жертвовать своим физическим существованием ради метафизического мифа, действительно действует иррационально. Но политический анализ вынужден признать неприятную вещь: даже если исходная вера - миф и «объективное безумие», акторы, ее разделяющие, действуют внутри нее последовательно и структурно. У них есть цели, средства, представление о долговременных выгодах и допустимых потерях. Это не хаотический психоз, а цельная альтернативная рациональность, где в функцию полезности включены нематериальные блага, которые для светского аналитика являются пустым местом.

Именно здесь ломается либеральная иллюзия о возможности «договориться со всеми» через универсальные процедуры, торговлю и мягкую силу. Если противник на базовом ценностном уровне считает тебя онтологическим злом, подлежащим уничтожению или подчинению, то договор в привычном смысле - как поиск устойчивого компромисса - невозможен. В лучшем случае возможна тактическая передышка, перемирие, временное совпадение интересов. Но сама структура цели не позволяет выстроить долгосрочный мир. Западные общества, особенно после Второй мировой войны, жили в гипотезе, что экономический человек вытеснит человека религиозного: доступ к благам, социальному лифту, потреблению и базовой безопасности переплавит любые идентичности в лояльность к светскому государству. Ислам в этой логике должен был превратиться в личную веру, как христианство для большинства европейцев - важную для частной жизни, но эмоционально и институционально отделенную от политики и права.

Эта гипотеза на практике оказалась либо грубо неполной, либо просто неверной. Ислам в своих политических и правовых формах - это не только вера, но и комплексный нормативный порядок, претендующий на регулирование всех сфер жизни.

Вот она колхозная соборность: «новые люди» в рядах всех партий Госдумы на открытии памятника Сталину.