Уже первых авторских ремарок, прочтённых Ансиссом, крепким актёром старой-доброй школы классического театра, мне хватило — как одного укуса печенья мадлен хватило герою Пруста, — чтобы немедленно перенестись воспоминаниями в детство, когда мы с родителями коротали свои очередные сотни километров в машине за прослушиванием дисков, на которых славные актёры старой выучки читали классиков французской литературы XIX века в русских переводах. …Где теперь найдёшь такое устройство, которое бы могло проигрывать диски, кроме музеев, где убелённые сединами хранители бережно складывают эти памятники старины меж дискет и магнитофонных плёнок? Где теперь те люди, которые читают покрывшиеся пылью советские переводы Бальзака на жёлтой или коричневой бумаге?

* * *

Но, конечно, довольно быстро текст Лизоркиной вывел меня из этого сентиментального транса, ибо уже в первом диалоге стало ясно, что мы вовсе не в нулевых или начале десятых — не в той «ушедшей эпохе, про которую изнутри не было понятно, что она была прекрасной», как однажды точно сформулировала замечательная медиевистка Света Яцык, — а в грозных и макабрических двадцатых с их «перестуками эшелонными», как бы сказал классик.

Не буду пересказывать содержание пьесы; скажу лишь, что главная героиня её — Аля, Алевтина Георгиевна Мурова, мать мобилизованного солдата Вани. Это довольно короткое произведение, читка заняла не больше 50 минут. Несмотря на лаконичность, текст затрагивает множество разных тем, в нём точно схвачена масса тонких деталей современной российской действительности и даже умолчания и пропуски оказываются очень многозначительными.

Но главное в этом произведении, пожалуй, не это, и даже не очевидный антивоенный посыл, а его техническое изящество: оно написано с помощью идеально подходящего для этого сюжета нетривиального литературного приёма, тонкую игру с которым Лизоркина ведёт на протяжении всей пьесы; несомненно, именно это и вызывает восторженные реакции придирчивых театральных критиков разных стран. Называть этот приём я не буду, а приглашаю вас самих ознакомиться с оригинальным текстом, который, к счастью, доступен на хорошо всем известных запрещённых ресурсах.

Очень удачен блестящий перевод Гордиенко и Николя, а виртуозное исполнение Ансисса держало в напряжённом внимании весь зал. Первую минуту после читки в холле театра можно было купить изданный Sampizdat’ом сборник французских переводов пьес Любимовки, включая и Ваня жив, но все экземпляры немедленно разошлись, и множество зрителей — преимущественно французов, — не успевших приобрести заветный томик (в их числе и я), были вынуждены кусать локти из-за своей нерасторопности.

Вышедши из театра уже полдесятого вечера, нельзя было не подивиться тому, как безмятежны были ещё вполне светлые улицы, каким нежно-голубым было ясное небо, изредка пересекаемое маленькими молочно-розовыми облаками, как поразительно спокойно качались под дуновеньем лёгкого ветерка зелёные листья деревьев на бульваре Распай, — и мне даже пришлось (не без некоторого недоумения) признаться себе в том, что башня Монпарнас, единодушно признанная едва ли не самым уродливым зданием во всей Европе, в оранжевых лучах заходящего солнца казалась скорее величественно-благородной и чем-то напоминающей об Измайловском районе (а стоящий рядом отель Pullman подозрительно похож на спроектированную одновременно с ним гостиницу «Измайлово»).

Трудно было осознать контраст между суровой, грубой реальностью, полной потерей каких бы то ни было ориентиров, точно уловленной проницательным взглядом Натальи Лизоркиной, и спокойствием тёплого летнего вечера. Как писала одна поэтесса из Украины, «ведь для тебя Арбат, Тверская, Гоголя‌, а для меня — бульвар Распай».
2/2