Пятый округ и вокруг

В субботу 28 июня в Париже прошёл ежегодный прайд. Организаторы заявили, что в нём участвовало около полумиллиона (!) человек — столь высокий показатель достигнут впервые с доковидной эпохи. Температура воздуха в тени в тот день заметно превышала +30 °C…

Если в прошлом году бо́льшая часть пути шествия проходила по довольно окраинным районам, то в этом году маршрут был совершенно роскошным — отправная точка находилась прямо между Лувром и Пале-Рояль. Кортеж двинулся по улице Риволи — улице поистине имперской помпезности и блеска — мимо башни св. Иакова и мэрии Парижа, затем прошёл через старинный гейский район Марэ по улице св. Антония, достиг площади Бастилии, а потом по Лионской улице, проспекту Домениля и бульвару Дидро дошёл до площади Нации.

Впервые в истории на парижском прайде была колонна солидарности с ЛГБТК-людьми в России! Это стало возможным благодаря ассоциации Russie-Libertés, занимающейся правами человека в России, и Центру Т. Прикладываю мои фото, сделанные прямо под стенами Лувра.

Как справедливо обратил внимание в комментариях к предыдущему посту А. Ч. Пиперски, бульвар Распай, навевавший на меня разные мысли по пути из Театра Старой голубятни, вообще давно облюбован русскоязычными поэтами.

Этот бульвар, являющийся самой длинной прямой улицей Левого берега, соединяет бульвар Сен-Жермен с площадью Данфер-Рошро и проходит через важный для истории парижской культуры квартал Монпарнас. Началось всё, конечно, с Маяковского, который останавливался здесь рядом в отеле «Истрия», существующем и доднесь:

Мне тесно здесь
в отеле Istria —
на коротышке
rue Campagne-Premiere.
Мне жмет.
Парижская жизнь не про нас —
в бульвары
тоску рассыпай.
Направо от нас —
Boulevard Montparnasse,
налево —
Boulevard Raspail.

[В. В. Маяковский. Верлен и Сезан (1924—1925)]

Через десять лет это вспоминал Сельвинский:

Направо отсюда бульвар Монпарнас,
Бульвар Распай ― налево.
Вот тут в потоках парижских масс
Шагал предводитель ЛЕФа.

[И. Л. Сельвинский. Hotel «Istria» : «Передо мной отель «Istria»…» (1935)]

Бывают и более философские тексты:

Смеялись. Но изнеможенье
прошло. Смеялся. А потом,
не сделав лишнего движенья,
я только застегнул пальто.

И вышел (воздух был ― как уксус!
луна ― как жерло! я ― сипай!)
в безлюдные туннели улиц.
И пересек бульвар Распай.

[В. А. Соснора. «И я бежал, как тень машины…» (1965)]

Париж не изменился. Плас де Вож
по-прежнему, скажу тебе, квадратна.
Река не потекла еще обратно.
Бульвар Распай по-прежнему пригож.

[И. А. Бродский. 20 сонетов к Марии Стюарт, 7 (1974)]

Я плохо помню строфу о Гомере.
Был вечер, Париж, бульвар Распай.
И я завидовал Вашей вере,
Что души бессмертны, есть Бог и рай.

[И. В. Чиннов. Памяти Юрия Терапиано : «В кафе «У Денизы» нас было трое…» (1981)]

А вот это упоминание бульвара Распай действительно непонятно без комментария:

На бульваре Распай, как обычно, господин Доминик у руля.
И в его ресторанчике тесном заправляют полдневные тени,
петербургскою ветхой салфеткой прикрывая от пятен колени,
розу красную в лацкан вонзая, скатерть белую с хрустом стеля.

[Б. Ш. Окуджава. Парижская фантазия : «У парижского спаниеля лик французского короля…» (1982)]

Не вдаваясь в детали истории «русского Парижа», скажу лишь, что месье Доминик — это прозвище Льва Адольфовича Аронсона (1893—1984), который в 1928 году открыл русский ресторан возле бульвара Распай, по адресу 19 rue Bréa. Он назывался тоже Dominique в честь ресторана, который появился на Невском проспекте ещё в XIX веке. «У руля», очевидно, значит — у дел. По единодушному мнению старых эмигрантов, Dominique был « le seul vrai restaurant russe de Paris » (единственный настоящий русский ресторан Парижа). Он закрылся летом 2006 года, сейчас на его месте находится японский ресторан Kanpai.

Уже первых авторских ремарок, прочтённых Ансиссом, крепким актёром старой-доброй школы классического театра, мне хватило — как одного укуса печенья мадлен хватило герою Пруста, — чтобы немедленно перенестись воспоминаниями в детство, когда мы с родителями коротали свои очередные сотни километров в машине за прослушиванием дисков, на которых славные актёры старой выучки читали классиков французской литературы XIX века в русских переводах. …Где теперь найдёшь такое устройство, которое бы могло проигрывать диски, кроме музеев, где убелённые сединами хранители бережно складывают эти памятники старины меж дискет и магнитофонных плёнок? Где теперь те люди, которые читают покрывшиеся пылью советские переводы Бальзака на жёлтой или коричневой бумаге?

* * *

Но, конечно, довольно быстро текст Лизоркиной вывел меня из этого сентиментального транса, ибо уже в первом диалоге стало ясно, что мы вовсе не в нулевых или начале десятых — не в той «ушедшей эпохе, про которую изнутри не было понятно, что она была прекрасной», как однажды точно сформулировала замечательная медиевистка Света Яцык, — а в грозных и макабрических двадцатых с их «перестуками эшелонными», как бы сказал классик.

Не буду пересказывать содержание пьесы; скажу лишь, что главная героиня её — Аля, Алевтина Георгиевна Мурова, мать мобилизованного солдата Вани. Это довольно короткое произведение, читка заняла не больше 50 минут. Несмотря на лаконичность, текст затрагивает множество разных тем, в нём точно схвачена масса тонких деталей современной российской действительности и даже умолчания и пропуски оказываются очень многозначительными.

Но главное в этом произведении, пожалуй, не это, и даже не очевидный антивоенный посыл, а его техническое изящество: оно написано с помощью идеально подходящего для этого сюжета нетривиального литературного приёма, тонкую игру с которым Лизоркина ведёт на протяжении всей пьесы; несомненно, именно это и вызывает восторженные реакции придирчивых театральных критиков разных стран. Называть этот приём я не буду, а приглашаю вас самих ознакомиться с оригинальным текстом, который, к счастью, доступен на хорошо всем известных запрещённых ресурсах.

Очень удачен блестящий перевод Гордиенко и Николя, а виртуозное исполнение Ансисса держало в напряжённом внимании весь зал. Первую минуту после читки в холле театра можно было купить изданный Sampizdat’ом сборник французских переводов пьес Любимовки, включая и Ваня жив, но все экземпляры немедленно разошлись, и множество зрителей — преимущественно французов, — не успевших приобрести заветный томик (в их числе и я), были вынуждены кусать локти из-за своей нерасторопности.

Вышедши из театра уже полдесятого вечера, нельзя было не подивиться тому, как безмятежны были ещё вполне светлые улицы, каким нежно-голубым было ясное небо, изредка пересекаемое маленькими молочно-розовыми облаками, как поразительно спокойно качались под дуновеньем лёгкого ветерка зелёные листья деревьев на бульваре Распай, — и мне даже пришлось (не без некоторого недоумения) признаться себе в том, что башня Монпарнас, единодушно признанная едва ли не самым уродливым зданием во всей Европе, в оранжевых лучах заходящего солнца казалась скорее величественно-благородной и чем-то напоминающей об Измайловском районе (а стоящий рядом отель Pullman подозрительно похож на спроектированную одновременно с ним гостиницу «Измайлово»).

Трудно было осознать контраст между суровой, грубой реальностью, полной потерей каких бы то ни было ориентиров, точно уловленной проницательным взглядом Натальи Лизоркиной, и спокойствием тёплого летнего вечера. Как писала одна поэтесса из Украины, «ведь для тебя Арбат, Тверская, Гоголя‌, а для меня — бульвар Распай».
2/2

В Шестом округе, в двух шагах от грандиозной церкви св. Сульпиция Благочестивого, служившей архиепископской кафедрой на время реконструкции собора Парижской Богоматери, находится Театр Старой голубятни (Théâtre du Vieux-Colombier). История его богата на события.

Он был основан в 1913 году великим театральным деятелем Жаком Копо. В 1920-е годы он превратился в кинотеатр и киностудию, в работе которой участвовали Жан Ренуар и Андре Жид. В годы Второй мировой в подвале открылся джаз-клуб, а на сцене прошла премьера За закрытыми дверями Сартра. После многочисленных финансовых и организационных проблем, #театр окончательно закрылся в 1977.

Но всё же это место было спасено от превращения в авторемонтную мастерскую, и в 1993 году оно снова открыло свои двери для ценителей искусства — на этот раз уже в статусе второй площадки главного столичного театра, Комеди-Франсэз (напомню, что основные его подмостки — зал Ришельё — располагаются в Пале-Рояль).

В числе прочего, именно на этой площадке, а не в главном помещении театра, проводятся читки произведений современных драматургов. Специальный комитет выбирает девять пьес из примерно четырёхсот, которые им присылают каждый год, и организовывает читку в Театре Старой голубятни. В это воскресенье мне удалось послушать во французском переводе пьесу Ваня жив Натальи Лизоркиной, написанную в марте 2022 года.

Работы москвички Натальи Лизоркиной не раз участвовали в старейшем российском театральном фестивале «Любимовка», который в 2022 году стал международным и объявил бессрочный конкурс антивоенных пьес. Ваня жив тоже был отправлен на этот конкурс уехавшей в Грузию Лизоркиной и получил большой резонанс. Он был не только прочитан в рамках мероприятий Любимовки в Мюнхене, но и поставлен на знаменитом Эдинбургском Фриндже, вошёл в шортлист международного конкурса драматургии Eurodram 2024 и т. д.., так что в этом плане решение Комеди-Франсэз прочитать эту пьесу и у себя неудивительно. (В 2024 году Лизоркина стала арт-директоркой новой Любимовки.)

Французский перевод этой пьесы принадлежит Елене Гордиенко и Антуану Николю. Следует сказать пару слов о них. Елена Гордиенко — критик и театровед, учившаяся в Сорбонне и защитившая в своё время диссертацию в МГУ. Антуан Николь окончил Высшую нормальную школу Парижа, написав несколько работ об Артюре Рембо (как и положено любому уважающему себя французскому литературоведу), затем три года преподавал в широко известном в узких кругах Кюфе — Французском университетском колледже Москвы (CUF), а по возвращении в Париж защитил магистерский диплом на русском отделении Национального института восточных языков и цивилизаций (Inalco).

В 2021 году Антуан Николь основал, совместно с Сильвией Шассен, издательство для публикации переводов русскоязычной андерграундной литературы, которое они, со свойственным французам остроумием, назвали Sampizdat. Между прочим, состоящее из двух человек издательство работает ударными темпами: они уже опубликовали, среди прочего, переводы из Александра Бренера и Егора Летова, ну и сборник пьес Любимовки 2022 года.

Читал французский перевод пьесы Лизоркиной актёр бельгийского происхождения Тьерри Ансисс, который является не просто сосьетером Комеди-Франсэз (мне уже доводилось здесь объяснять, что это значит), но и старейшим членом труппы — в этом году исполняется сорок лет с момента его первого появления на сцене главного театра Франции. Иногда Ансисс играет и в кино (и не в абы каком, а, например, у Коста-Гавраса и Вуди Аллена), но гораздо чаще он выступает как актёр дубляжа. Руководил читкой Лоран Мюляйзен, литературный советник театра.
1/2

Ну и немного моих фоток тоже.

Несколько фотографий Кантена Шеврие (Quentin Chevrier) для атмосферы.

Из всех искусств важнейшими для нас являются, как известно, кино и цирк. Про кино всё и так давно понятно — напоминать о всемирном значении французского кинематографа было бы излишне, — но лишь совсем недавно сведущие люди просветили меня, что Париж, город-светоч, является, помимо всего прочего, ещё и мировой столицей современного циркового искусства.

Было решено начать знакомство с французским цирком одновременно с первым посещением долго ждавшего меня парижского архитектурного монумента — Большого дворца (Гран-Пале). Это эффектное здание, находящееся в Восьмом округе между началом Елисейских полей и мостом Александра III был возведён, как и стоящий напротив него Малый дворец (Пети-Пале), для Всемирной выставки 1900 года — и с тех используется для организации разных культурных и спортивных событий.

За величественным каменным фасадом этого здания открывается воздушное пространство исполинских объёмов. Но главное — это, конечно, стеклянный сводчатый потолок на стальном и железном каркасе, создающий ощущение, что ты находишься под открытым небом.

В пятницу на прошлой неделе мне посчастливилось посетить первое представление Vertige («Головокружение») по случаю открытия Гран-Пале на лето. Это представление было создано хореографом Рашидом Урамданом, директором знаменитой институции в области современного танца, Национального театра Шайо, и состояло из нескольких компонентов.

Во-первых, восемь канатоходцев Шайо под руководством Натана Полена (известного тем, что он несколько раз прошёл по стропе, натянутой между дворцом Трокадеро и Эйфелевой башней на высоте двадцатиэтажного дома) показывали своё мастерство на канатах, натянутых над потолком Гран-Пале. Впечатление незабываемое: прыжки, кувырки, лежания и сидения на канатах, пока облака над эквилибристами становятся сначала розовыми, затем тёмно-синими, а над самым сводом пролетают птицы.

Во-вторых, одновременно внизу была устроена небольшая эстрада, на которой пятнадцать акробатов тоже из Шайо показывали впечатляющие трюки на земле. (Зрители в основном сидели на трибунах перед этой эстрадой, а часть — лежали на татами, постланных вокруг неё.)

В-третьих, одновременно звучала музыка, написанная довольно известным современным французским композитором Кристофом Шассолем. Шассоль, чьи родители уроженцы Мартиники (заморское владение Франции на Карибах), — минималист в духе Стива Райха, но не подражатель, а весьма оригинальный автор, которого я вам всячески рекомендую. Музыка Шассоля во время представления исполнялась им самим на синтезаторе, кроме того был ещё ударник и духовик.

Сверх этого, одновременно пел хор, состоявший из более чем двадцати учеников певческой школы Радио Франс (la Maîtrise de Radio France) под управлением Софи Жаннен (параллельно с этим она каким-то удивительным образом умудряется быть ещё и главным дирижёром хора BBC Singers и знаменитого копенгагенского хора Ars Nova).

Ну и в качестве вишенки на торте художник по свету Эрик Суайе проецировал на стену Гран-Пале какие-то интересные рисунки.

В общем, представьте себе всё это буйство красок — прямо над головой у тебя кувыркаются канатоходцы, перед тобою пятнадцать циркачей демонстрируют чудеса акробатики, за ними три инструменталиста и двадцать пять вокалистов и ещё какие-то картинки, и всё происходит под прекрасным парижским небом во дворце, являющимся одним из символов Прекрасной эпохи.

В общем, опыт невероятный.
Знакомство с французским цирком тем самым было признано успешным, будем продолжать.

В учебниках и справочниках на продвинутом уровне французского языка иногда упоминают, что словосочетание quinze jours, буквально «пятнадцать дней», означает на самом деле ‘две недели, т. е. четырнадцать дней’. Этот парадоксальный факт изначально вызывал у меня много недоверия, но, как ни странно, французы действительно так говорят.

Скажем, если в понедельник ваш собеседник говорит: On se revoit dans quinze jours (буквально «увидимся через пятнадцать дней»), это значит, что вы увидитесь тоже в понедельник (а не во вторник, как можно подумать). Можно даже сказать dans une quinzaine, буквально «через пятнадцатку». Иными словами, вы отсчитываете пятнадцатый день, включая сегодня (но такой счёт действует именно для 15, а не для любого числа). Это особенно хорошо видно в выражении aujourd’hui en quinze («сегодня через пятнадцать»), которое значит ‘ровно через две недели после момента речи’ (кажется, впрочем, что это выражение уже немного архаично).

Английское слово fortnight (происходящее от fourteen +‎ night) переводят на французский именно как пятнадцать дней (quinze jours) или две недели (deux semaines). У носителей не вызывает проблем такая противоречивая терминология. Логику, которая за ней стоит, можно сформулировать примерно так: в месяце (примерно) 30 дней или (примерно) 4 недели. Две недели — это половина месяца, следовательно… 15 дней.

В таком же духе для обозначения одной недели используется число восемь, а не семь. Если в среду человек говорит: je l’ai vu il y a huit jours («я видел его восемь дней назад»), это значит, что дело было тоже в среду. Выражение dans une huitaine («через восьмёрку») в значении ‘через неделю’ встречается значительно реже, но тоже встречается. Опять же, мы включаем сегодня в счёт, чего не происходит с другими числами. Если вдруг нужно обозначить восемь дней в прямом смысле (неделя + один день), то можно сказать: huit jours exactement, «в точности восемь дней».

Чтобы окончательно вас запутать и поставить в тупик, добавлю следующее. Когда мы говорим по-французски mardi prochain («ближайший вторник»), мы имеем в виду ближайший вторник из следующих за моментом речи (скажем, сегодня среда, то есть ждать следующего вторника надо почти неделю), обозначим его как Вт1 (в нашем случае это 1 апреля). Если мы хотим сказать что-то про следующий за ним вторник (Вт1+7, т. е. 8 апреля), можно сказать mardi en huit («вторник через восемь»). Если мы хотим обозначить ещё один вторник, который следует за тем (Вт1+14, т. е. 15 апреля), можно сказать mardi en quinze («вторник через пятнадцать»). Слава богу, на этом возможности французского языка заканчиваются. По-английски мы бы сказали next Tuesday, a week (on) Tuesday и a fortnight (on) Tuesday соответственно.

В Интернете обычно пишут, что такие странности могут быть связаны с римским календарём, где использовалась восьмидневная неделя. Действительно, это так называемый nundinum, который перешёл к римлянам от этрусков. Но мне кажется, что римляне вряд ли могли здесь иметь решающее значение — к тому моменту, когда Галлия вошла в состав Римской империи, этот календарь уже начал выходить из моды, а при Константине Великом был и вовсе повсеместно и окончательно заменён на (иудео)христианскую семидневную неделю.

Скорее, тут следует искать собственно галльское, то есть кельтское влияние. Отметим, например, такие параллели английскому fortnight в кельтских языках: бретонское pemzektez (пятнадцатка), валлийское pythefnos (15 ночей), ирландское coicís (15), мэнское kegeesh (15). #язык

Есть во французском такое понятие, le cinq à sept, «с пяти до семи» (иногда пишут 5@7). Оно означает время для встречи с любовницей: можно уйти пораньше с работы, а жене сказать, что задержишься, таким образом получив пару часов свободного времени. Любопытно, что в Квебеке это выражение тоже используется, но там оно имеет гораздо более безобидное значение, что-то типа ‘дружеская попойка’, в то время как во Франции le cinq à sept имеет достаточно отчётливый сексуальный подтекст.

Вообще соответствующая семантическая зона во французском хорошо развита. Одно из моих любимых слов — гарсоньерка (garçonnière). Перевожу определение этого слова из французской Википедии: «маленькая квартира — обычно однокомнатная — либо для холостяка, либо для женатого мужчины, который использует её для встреч со своими любовницами без ведома жены». Слово довольно старое, встречается уже в «Брачном договоре» (1835) Бальзака.

Il amenait tous les jours des femmes dans une garçonnière qu'il avait en commun avec deux de ses amis.
Каждый день он приводил женщин в гарсоньерку, которую делил с двумя своими друзьями. (Пруст, «Под сенью девушек в цвету», 1918)

Кажется, никакой негативной окраски у этого слова при этом нет: скажем, существует магазин мужской одежды с таким названием. (А если надо использовать более стилистически окрашенное слово, то всегда существует un baisodrome — буквально траходром.)

Это слово было заимствовано в разные другие языки, но в некоторых из них — например, в английском, немецком и румынском, — кажется, оно не обладает такими сексуальными коннотациями, как во французском, а означает просто студию. #язык

Микро-выставка в одном из читальных залов исследовательской библиотеки про создание видеоигр в доинтернетную эпоху.

Сокровища мультимедиа-службы Национальной библиотеки Франции в хранилище имени Франсуа Миттерана на Тольбьяке: устройства, позволяющие воспроизводить восковые валики, грампластинки, перфокарты, дискеты и кассеты; игровые автоматы, консоли и приставки.