***
На свадьбах Гарри еще никогда не бывал и, пожалуй, именно поэтому все вокруг казалось ему почти волшебнее, чем сама магия.
Под огромным белым шатром, украшенным тонкими гирляндами из светлячков и лент, висели десятки золотистых фонариков, медленно покачивающихся в воздухе. Они отражались в бокалах, в радостных лицах, в серебре украшений гостей. Воздух был пропитан сладковатым ароматом жасмина, перемешанным с запахом медовухи и свежей выпечки. Где-то рядом звучала скрипка, к ней вторили мандолины, а феи, чье присутствие не одобряла Молли, рассыпали искры, танцуя над головами. Флер сияла. Платье переливалось, будто соткано из утреннего света, волосы сверкали, а в ее блестящих глазах отражался Билл, державший ее за руку. Рядом кружились гости, кто-то пытался повторить изящные французские па, кто-то откровенно топтался, смеясь и размахивая палочкой, чтобы заставить бокалы доливаться сами.
Среди столов царил приятный хаос. Волшебные блюда не успевали остыть, сами перемещаясь к гостям, а торты украшали живые миниатюрные фениксы, которые, едва нож касался глазури, вспыхивали золотыми искрами и взмывали под потолок. По воздуху проплывали бутылки шампанского, которые ловко уворачивались от любопытных рук и ловились лишь заклинанием.
Фред и Джордж, как всегда, были центром веселья. Они удалились в тень сада вместе с кузинами Флер, и оттуда время от времени доносился громкий смех и подозрительные вспышки, явно последствия их новых “праздничных фейерверков”. Молли делала вид, что ничего не замечает, слишком занятая тем, чтобы подкладывать гостям еду. В другом углу шатра Хагрид обнимал Чарли, распевая что-то громкое и явно фальшивя, а рядом с ними какой-то коренастый волшебник в лиловой шляпе отбивал ритм палочкой по бокалу. От звона стекла, от смеха, от чарующего гула вечер казался бесконечным.
Когда солнце окончательно скрылось, под навес начали залетать мотыльки. Они кружили вокруг светящихся фонариков, будто сами были сотканы из лунного света. Теплый ветер колыхал ткань шатра, а небо, усыпанное звездами, казалось близким и глубоким.
Гарри, скрыв себя под чарами гламура и назвав себя неким Барни Уизли, сидел, опершись локтем на колено, глядя в сторону танцпола, где все казалось таким легким и далеким. Смех, музыка, кружение платьев — все сливалось в единый, сверкающий вихрь, который будто жил отдельно от него. Гермиона и Рон кружились в танце — неуклюже, но искренне, и в этом было что-то такое теплое, чего Гарри не чувствовал уже давно. Рон еще с утра переминался с ноги на ногу и в голове крутил то, как красивее и лучше будет пригласить Гермиону на танец. Он чуть пригладил волосы, все еще чувствуя на шее легкую прохладу кулона.
Крам, только что присевший рядом и расстроенный от того, что Гермиону согласилась на танец с Роном, резко заговорил о странном символе на шее отца Полумны, и Гарри, выслушав, попытался сосредоточиться. Знак Гриндевальда. Имя, которое звучало как предостережение. Гарри слушал вполуха, но внутренне был где-то далеко. Где-то между шепчущими тенями мыслей о Дамблдоре, Годриковой Впадине и ночи, когда погиб Грозный Глаз. Крам, с большим энтузиазмом и затаенным страхом в глазах, рассказал о Гриндевальде в стенах школы Дурмстранга. Разговор с Крамом сбил его с этого потока, но ненадолго. Имя Грегоровича мелькнуло, будто знакомая нота в шуме праздника, и Гарри внезапно ощутил то напряжение, которое всегда предшествовало важным открытиям.
Волан-де-Морт. Его поиски. Палочка.
Что-то внутри словно щелкнуло, заставив кровь зашуметь в ушах. Когда Крам отошел, Гарри остался сидеть в одиночестве.