Аллегорический метод толкования Священного Писания, отдав дань интеллектуальной эпохе, его породившей, и в несколько модифицированном виде просуществовав ещё какое-то время, по всей видимости, приказал долго жить. Обогатив христианское экзегетическое наследие несомненными шедеврами, но и засорив это наследие примерами образцовой бездарности, аллегорический подход решил всё-таки откланяться — за что ему сердечная благодарность.

И действительно, удачный только под пером таланта (по меткому замечанию Болотова) этот метод и так слишком долгое время доминировал в церковном богословии и библеистике, слишком долгое, чтобы можно было ему позволить доминировать и в пространстве современной экзегезы. Хвала Всевышнему, что актуальная герменевтика, превосходно применяемая сегодня в плоскости научной и популярной библеистики, сделала аллегорические модели работы с текстом не то чтобы ненужными, а, скажем так, потерявшими свой удельный вес и лишёнными былой привлекательности. Эти модели сделали всё, что могли и на что потенциально были способны, поэтому упорно держаться за их подол и ревностно отстаивать их ценность будет на сегодняшний день не просто анахронизмом, но прямо-таки глупостью.
Мы не слишком преувеличим, если скажем, что предельную концентрацию аллегорий на единицу текста мы можем видеть в нашем богослужении, а конкретно — в Великом каноне Андрея Критского. Там данная методика продемонстрировала быть может всё, на что она была годна, не скупясь преимуществ, не стыдясь недостатков.

Но довольно часто аллегорическая техника, будучи инструментом в не очень искусных руках, превращалась в насилие над библейскими текстами, производя на свет нравственные банальности, богословскую безвкусицу и интеллектуальную пошлость.
Свидетельств этому — как доносов при Сталине. Вот, например, Феофилакт Болгарский, не будучи ни разу оригинальным и одарённым экзегетом, но всегда работая в режиме эпигонa и компилятора, размышляет над эпизодом исцеления дочери сирофиникиянки в Евангелии от Марка:

"Извлеки отсюда, – пишет он, – и ты полезный урок. Всякий из нас, когда делает грех, есть «женщина», то есть слабая душа. Такая душа есть «финикиянка», как имеющая багряный, то есть кровавый и убийственный грех. У такой души есть «дочь» – лукавые действия, действия бесовские. Будучи грешниками, мы именуемся «псами», полными нечистот, почему и недостойны бываем принять «хлеб» Божий, то есть причаститься пречистых Тайн. Но если мы в смирении сознаем, что мы псы, если исповедуемся и откроем грехи свои, то исцелится дочь наша, то есть бесовские дела".

И если, возможно, тысячу лет назад, или даже годков этак триста, подобные рассуждения были вполне себе в тренде, то теперь читать такое (а тем паче предлагать за образец вменяемого толкования) имеет смысл только в процессе исторического анализа архаичных моделей работы с библейскими текстами.
Впрочем, если кто-то и сегодня видит в подобных примерах адекватное прочтение христианского Благовестия, я не имею ничего принципиально против, отмечая лишь в своём экзистенциальном навигаторе локации, посещение которых будет для меня на данном этапе травматично и нерезонно.