И ещё оттуда же:

«В то время как российская / советская этнография оказывается изолированной в рамках официального советского варианта марксистской теории и отрывается от общеевропейских антропологических изысканий, за пределами СССР взаимное проникновение антропологических и психоаналитических идей в работах исследователей шаманизма продолжалось. Нужно сказать, что первобытная религия стала источником вдохновения и виртуальным полем для апробации новых идей и практических приемов для психологов разных школ. Психологи полагали, что в шаманских ритуалах проявляются и приходят в движение фундаментальные психологические основы человека. Так, К. Юнг писал о шаманском ритуале как в некотором роде конституировании истинной и полной духовной личности одержимого, а шаманский символизм определял как проекцию процесса индивидуации (Jung 1967: 341). Хрестоматийной работой, в которой действенность шаманского ритуального лечения объясняется при помощи психоаналитической концепции трансформации индивидуального психофизического состояния, в данном случае через нарративизацию трансформации коллективно признанных символов, является статья К. Леви-Строса „Эффективность символов“ (Леви-Строс 1985). В ней предложен взгляд на шаманский ритуал как на психотерапевтический сеанс, который соотносится с вербальным космогоническим текстом. Этим К. Леви-Строс, с одной стороны, открыл путь к изучению лечебных ритуалов непосредственно в терминах психоанализа, с другой — обозначил техническую возможность движения от шаманского ритуала к психотерапии. Позже шаманизм стал восприниматься как отточенная тысячелетиями человеческой деятельности часть священного наследия аналитической психологии (Sander, Wong 1997: 3–4). Благодаря этому психология впитала много практических приемов, приписываемых шаманскому лечению. Сам шаманизм как духовная практика стал представляться в качестве способа внутреннего саморазвития (см.: Sabini 1997: 14)».