Есть классический набор фильмов Бергмана, который с разными вариациями можно найти в большинстве списков по истории кино – «Земляничная поляна», «Молчание», «Персона», «Шепоты и крики», «Фанни и Александр» и т.д. Но главный из них, конечно, «Седьмая печать».

Рыцарь играет со смертью в шахматы. Романтика, благородство, души прекрасные порывы, всё такое. Человек пытается понять смысл жизни, задает вопросы, но в ответ слышит лишь тишину. Точнее – молчание. Ведь молчание подразумевает, что абонент на той стороне есть, просто не отвечает.

Есть на эту тему старая шутка:

Присутствие Бога свидетельствует о присутствии Бога – это Дрейер

Присутствие Бога свидетельствует об отсутствии Бога – это Феллини

Отсутствие Бога свидетельствует об отсутствии Бога – это Бунюэль

Отсутствие Бога свидетельствует о присутствии Бога – это Бергман

Самого Бергмана разные критики называют то богоискателем, то богоборцем. Но почти все, кто попадает под его обаяние, сходятся в одном – нельзя сдаваться под ударами судьбы, надо продолжать поиски/борьбу.

Однако редкий кинолюбитель доходит до его предпоследнего фильма «В присутствии клоуна» (1997 год). Если «Седьмая печать» отмечает собой начало «настоящего Бергмана», то «В присутствии клоуна» подводит итог его поискам. Итог, надо сказать, неутешительный.

Смерть здесь предстаёт не внушительной чёрной готической фигурой с невозмутимым белокаменным лицом, а в виде клоуна-паяца. Вместо благородного рыцаря – пациент психиатрической лечебницы, который чуть не убил в порыве ярости свою невесту, после чего и попал к психиатрам. Когда он встречает смерть, то не играет с ней в шахматы, а по её же просьбе засовывает ей палец в задницу.

Так как это одна из первых сцен, то при просмотре я поначалу был, кхм-кхм, слегка сбит с толку. Поначалу даже подумал, что Бергман «под занавес» внезапно решил махнуть рукой на всю свою серьёзность, забить на «высокий регистр», на духовные поиски и экзистенциальные страдания. Но нет, как и во всех предыдущих фильмах, здесь продолжаются стенания о свободном человеческом духе, который по чьей-то злой воле оказался заключён в «унизительной темнице тела».

Карнавальные приёмы, тема телесного низа (и телесности вообще) здесь подаются не как раскрепощающий гротеск, а как глумление судьбы над теми, кто ищет от жизни нечто большее, чем сама жизнь. Всё это похоже на обиду ребёнка, который вдруг понял, что Деда Мороза не существует, и теперь каждую ёлку в лесу воспринимает как личное оскорбление.

В «Мифе о Сизифе» Камю рассуждал о том, что единственный способ преодолеть экзистенциальный ужас от абсурда жизни – увидеть смысл в поражениях, так как «Солнца нет без тени, и необходимо познать ночь». И счастье доступно лишь тому, кто принял и отдался иррациональности мира.

Пример Бергмана, который 40 лет потратил на путь от «Седьмой печати» до «В присутствии клоуна», доказывает эту мысль от обратного. Классическая рационалистическая традиция («все действительное – разумно, всё разумное – действительно») с её верой в автономию разума от физиологии, в то, что история и общество по законам логики должны бесконечно двигаться «к свету, вперёд и вверх», ведёт к краху. Сизиф, который ждёт откровения после того, как в сотый, тысячный, миллионный раз закатит камень на вершину горы, будет раздавлен своими же ожиданиями.