ГКЧП и советская элита. Часть 1. Три исключения.

Из многочисленных воспоминаний представителей советской элиты выделяются мемуары генерал-лейтенанта Евгения Николаевича Махова. Этот армейский политработник стал в 1990 году зампредом Центральной контрольной комиссии (ЦКК) КПСС, заменившей Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. Затем председатель ЦКК Борис Пуго возглавил МВД, в апреле сложил полномочия главы ЦКК и Махов остался на хозяйстве как и.о. председателя, неожиданно став одним из высших партийных деятелей.

За несколько месяцев руководства ЦКК Махов руководил тремя знаковыми исключениями из партии.

Первое, к большой досаде Махова, не удалось. Не ставя в известность ни председателя партии Михаила Горбачева, ни его зама Владимира Ивашко, Махов с группой товарищей решили исключить из КПСС экс-министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе. Группой товарищей были секретари ЦК КПСС Олег Шенин (будущий гэкачепист) и Валентин Фалин (будущий сотрудник Института изучения проблем мира и безопасности в Гамбурге).

Но как только вопрос о Шеварднадзе был обсужден на закрытом заседании президиума ЦКК, то он, не дожидаясь официального принятия решения, заявил о выходе из партии, сделав разбирательство бессмысленным. Было это 3 июля 1991 года. «Я не мог даже предположить, что с закрытого заседания президиума ЦКК, где в узком кругу обсуждалась эта проблема, может быть утечка информации, которая оперативно и услужливо была доставлена до адресата, находящегося в это время за рубежом», - сетовал Махов. «Стукача» генерал вычислил, но в мемуарах не назвал.

Ко второму исключению Махов решил подготовиться более тщательно, дабы не дать отступнику выскользнуть. 16 августа президиум ЦКК исключил из партии Александра Яковлева, также поставив перед фактом отдыхавшего в Форосе Горбачева (что показывает масштаб его реального влияния на партийные дела к тому времени). «Готовили материалы загодя, не спеша, не привлекая широкий круг людей. Мы знали, что в аппарате ЦК были его «сексоты», поэтому все готовилось в строжайшем секрете. Понимали, что стоит отдать в машбюро какой-либо серьезный материал, как его содержание может попасть к «отцу демократии» и тот быстро примет решение».

В начале заседания президиума ЦКК, проходившем в его кабинете, Махов закрыл дверь на ключ и запретил участникам покидать помещение до принятия решения. «Это напоминало в чем-то атмосферу секретности как при избрании Папы Римского», - пишет Махов и добавляет: «Нельзя, чтобы и этот зверь выскочил из западни». Несколько раз пытался связаться с Яковлевым (вызвать исключаемого надо было по партийному уставу), но тот, по словам Махова, не реагировал. После этого, посовещавшись, члены президиума исключили Яковлева из партии.

Меньше чем через час Яковлев прислал с нарочным пакет с заявлением о выходе из КПСС. «Здесь ты опоздал. Из разбора персонального дела Шеварднадзе мы кое-чему тоже научились. Не считай нас за лохов. А твою бумажку оставим на память потомкам», - пишет с удовольствием Махов.

Третье исключение было для Махова крайне нежеланным. 22 августа, только что узнав от Шенина о самоубийстве Пуго, с которым Махов дружил, и.о. председателя ЦКК вынужден был по настоянию секретариата ЦК заняться исключением из партии оставшихся в живых гэкачепистов. Поиском нужных формулировок, по воспоминаниям Махова, занялся Николай Самойлович Перун, «один из мудрейших и толковых сотрудников», многолетний замзав отделом оргпартработы в брежневские времена.

«Я фактически не встревал в разговор. Мне было теперь все равно. Перед глазами стоял Борис. В результате дебатов, довольно обостренных, были приняты те формулировки, что пошли в прессу. Из головы у меня не выходил Борис Карлович. Я не мог смириться с мыслью, что его уже нет. Я хотел бы, чтобы эти строки прочитал Язов Д.Т., который при каждой встрече бросает мне со злостью: «Это он исключил меня из партии»», - печально резюмировал Махов.

В любом случае, именно Махов как дисциплинированный член партии формально решил партийную судьбу членов ГКЧП. А восстановиться в КПСС им не удалось в связи с ее роспуском.