Парламентские выборы в Молдове и Армении показали снижение роли церквей в электоральной сфере.

У Майи Санду сложные отношения с Православной церковью Молдовы (ПЦМ), входящей в состав Русской православной церкви. Впрочем, их нельзя рассматривать только в контексте противоречий. Так, в апреле она учредила должность советника президента по связям с религиозными культами, которую занял Ион Мокану, зять секретаря Синода ПЦМ протоиерея Вадима Кейбаша. Впрочем, несколько лет назад оппоненты обвиняли этого влиятельного протоиерея в дистанцировании от Москвы и сближении с Румынской церковью – но развития эти обвинения не получили.

В любом случае, несмотря на аппаратные расклады и политико-церковные расчеты, вряд ли стоит сомневаться в том, что традиционалистский сельский клир и монашествующие ПЦМ никак не сочувствуют ни Санду, ни ее партии. А это основа ПЦМ, которая является одной из наиболее консервативных частей РПЦ.

А у Никола Пашиняна открытый конфликт с католикосом Армянской апостольской церкви Гарегином II – премьер-министр настаивает на его отставке и привлек на свою сторону часть епископов. Но большинство иерархов остается на стороне католикоса. Архиепископ Баграт Галстанян находится под арестом, архиепископ Микаел Аджапахян приговорен к двум годам лишения свободы. Перед выборами ситуация никак не смягчилась – и так как Пашинян останется премьером, то можно прогнозировать дальнейшее развитие конфликта.

В чем же дело? Можно выделить несколько причин церковного авторитета, свойственных не только Армении и Молдове.

Это, конечно, окончание периода «наибольшего благоприятствования», когда религия для немалой части постсоветских обществ заполнила вакуум, образовавшийся после крушения официальной идеологии. Церкви в этой ситуации как исторически укорененные в обществе и пользующиеся высокой легитимностью институты, по определению не могли не играть значимой общественной роли. В том числе и на фоне сочувствия церквям, пострадавшим в советское время, когда закрывались храмы и монастыри, расстреливались священнослужители всех конфессий.

Сейчас произошла смена поколений. Все большую часть населения составляют люди, родившиеся в последние годы существования СССР и после распада Союза. Они не рассматривают свою жизнь и судьбу в рамках постсоветской парадигмы. Зато куда более сильно, чем предшественники, встроены в глобальный мир, не представляют своей жизни без новых технологий и восприимчивы к современным европейским ценностям. Церкви для них слишком консервативны, обращены в прошлое – тогда как они мечтают о будущем.

Еще одна причина не носит сугубо постсоветского характера – это феномен, описанный в концепции vicarious religion («викарной», то есть «заместительной» религии), выдвинутой английским социологом религии Грейс Дейви. Имеется в виду расхождение между устойчивым признанием религиозных ценностей и снижением уровня участия в религиозных практиках. По мнению Дейви, даже при снижающихся показателях индивидуальной религиозности на более глубинном уровне сохраняется привязка к религиозной традиции.

Но этот оптимистичный для церквей тезис имеет и оборотную сторону. Такие верующие редко посещают храмы (разве что в связи с событиями в семейной жизни), и священноначалие не является для них авторитетом. Они «доверяют» выполнение религиозных практик другим людям (условно, «бабушкам»), которые как бы «замещают» их в церкви. Но при этом не интересуются церковной жизнью и в том числе позицией церквей (или их видных представителей) по общественно-политическим вопросам.

Похоже, что политическая роль церквей может уменьшаться и далее в условиях роста секулярных тенденций. Что не исключает, однако, «вспышек» политической религиозности, если для этого появятся условия. Но основанных скорее не на апелляции к традиции, а на харизме конкретных лидеров, способных разговаривать с обществом, заинтересовывать его и привлекать на свою сторону. Архиепископу Баграту Галстаняну в 2024 году это не удалось, хотя тогда им была сделана серьезная попытка использовать харизму в политической сфере.

Алексей Макаркин