Пять российских консерватизмов. Пятый – революционный.

Интерес к консервативной революции появился в России в начале 1990-х. Ему предшествовал другой, куда более одиозный, интерес – к нацизму, эстетика которого нашла в СССР подражателей среди некоторых прилежных зрителей фильма «Семнадцать мгновений весны». Однако нацизм в России прижиться не мог – он вызывает инстинктивное отторжение у абсолютного большинства россиян.

Сложнее с антилиберальными, антидемократическими, авторитарными идеями консервативной революции, свойственными германской политической мысли после Первой мировой войны. Они имели некоторые общие корни с нацизмом, но их основные сторонники в разное время и по разным причинам разошлись с нацистами.

Российская версия консервативной революции оказалась жестко негативной по отношению к современному либеральному Западу. Российское антизападничество не в первый раз заимствует западные консервативные идеи. Это началось еще в XIX веке, когда славянофилы вдохновлялись немецким романтизмом. Но если они были людьми возвышенными и благородными, то следующее заимствование осуществлялось персонажами иного толка и из куда более мутного источника. Русские крайне правые начала ХХ века охотно пользовались штудиями немецких и французских антисемитов.

Идеи консервативной революции оказались популярны в послевоенной Европе в среде «новых правых», среди которых были как относительно умеренные, так и радикалы, вплоть до неофашистов. И когда в начале 90-х шокированные распадом СССР и быстрой вестернизацией российские антизападники стали апеллировать к «антизападному Западу», то они быстро нашли учителей именно среди «новых правых», причем скорее радикальных, чем умеренных. Тем более, что при желании у них можно было найти своеобразное русофильство.

Пожалуй, самым экзотичным представителем такого Запада стал бельгиец Тириар, в юности крайне левый, в войну – коллаборационист, а после отсидки за сотрудничество с немцами – знаковый персонаж среди европейских радикальных «новых правых», но бывший необычной фигурой даже для них. Экзотика Тириара состояла в его геополитическом проекте, представленном в 1984 году. В нем Тириар предлагал европейцам подчиниться СССР, предоставить в его распоряжение свою экономику и под его началом противостоять американцам.

На эту инициативу в Европе мало кто обратил внимание – предложение подчинится товарищу Черненко выглядело безумным. Но фигура Тириара интересна тем, что для борьбы с ненавистным либерализмом часть радикальных «новых правых» была готова договариваться с кем угодно – даже с коммунистическим СССР. От консерватизма здесь уже ничего не оставалось.

Если рефлексирующие шестидесятники зачитывались Ремарком, то фрустрированные молодые люди 90-х открывали для себя Юнгера. «Под атакующим шагом все ценности мира развеиваются как осенние листья… К черту то время, которое хочет лишить нас мужества и мужчин!», - эти юнгеровские слова могли бы стать эпиграфом для многих текстов русских адептов консервативной революции, мечтавших о том, чтобы совершить в своей жизни нечто незаурядное.

Проблемой для широкого распространения идей консервативной революции в России стало даже не сочетание совершенно несочетаемого, так как консерватизм по природе своей антиреволюционен. И требуются очень серьезные общественные деформации (когда у людей, так сказать, «крышу сносит») для того, чтобы попытаться соединить его с революцией. Но от консервативной революции немалое число людей отвращает скорее стилистика, сильно напоминающая если не нацистскую, то фашистскую.

В различиях между нацистами, фашистами и консервативными революционерами разбираются специалисты, но отношение к идеологиям часто зависит от эмоционального, интуитивного фактора. И неприемлемость нацизма распространяется и на все, что напоминает о нем. Другое дело, что некоторые элементы идеологии «новых правых» - например, интерес к геополитике в контексте представления о достоинствах «Суши» в борьбе с «Морем» - начинают жить самостоятельной жизнью, распространяясь шире, чем собственно революционно-консервативные идеи.

Алексей Макаркин