Пять российских консерватизмов. Второй – почвеннический.

«Почвеннический» консерватизм сформировался в послевоенное советское время и стал реакцией на свирепую советскую модернизацию (индустриализация + коллективизация + культурная революция, включая воинствующий атеизм) и последовавшую за ней урбанизацию. Почвенничество воспевало и оплакивало живущую в ладу с собой крестьянскую Россию с ее общинной жизнью, противопоставляя ее городскому индивидуализму, ведущему к разладу.

Яркий пример почвеннической литературы – повесть «Целуются зори» Василия Белова. Трое крестьян, попав в город в первой половине 1960-х годов (сама повесть была опубликована в 1975-м, но события были отнесены на 12 лет раньше), оказываются там чужими и лишними. Причем речь идет не о Москве, а о провинциальной и тихой по московским меркам Вологде. Суетная и равнодушная, нравственно ущербная городская жизнь показана на фоне чинной упорядоченности крестьянского быта.

Имело ли почвенничество шансы на успех? Смотря что считать таковым. Книги писателей-почвенников читали, их авторы получали и читательское, и официальное признание, но крестьянская Россия быстро уходила в историю. Еще в 1950 году сельское население РСФСР превышало городское (57 млн к 45,9 млн), то уже в 1959-м ситуация была обратной – 56,1 млн к 61,1 млн). К началу перестройки городское население доминировало – в 1985-м на селе проживало 39,7 млн, в городах – 102,4 млн. И даже если городской житель тосковал по земле, то возвращался в село лишь на время, в качестве дачника, который не был интегрирован в деревенскую жизнь.

Но дело было не только в демографических процессах. «Почвеннический» консерватизм не только не мог сформулировать технологичную альтернативу государственному курсу, но и сам сталкивался с многочисленными противоречиями, которые так и не смог разрешить. Коллективизация, с точки зрения почвенников – это трагедия крестьянства, но означало ли это, что надо распускать колхозы? Либералы отвечали на этот вопрос положительно, почвенники же боялись новых потрясений и окончательного распада крестьянского мира. К тому же они общались с сильными председателями колхозов, охотно демонстрировавшими экономические и социальные успехи своих предприятий. Так что критики коллективизации оказывались защитниками колхозов.

Почвенники оплакивали фактически крепостное положение крестьян, лишенных паспортов и права свободного перемещения по стране. Но когда при Брежневе сельские жители получили паспорта, то отток населения из деревни в город увеличился, что способствовало запустению немалого числа деревень еще в советское время. И рациональная экономическая ставка на сильные колхозы еще более ослабляла «отстающих». Почвенники яростно протестовали к отнесению таких деревень к «неперспективным», но предложить реальный вариант их спасения они не могли.

Фигура Сталина стала для почвенников раскалывающей – одни не могли простить ему коллективизацию, другие видели в нем строителя великого государства и победителя в войне. Выходом для последних стало перекладывание ответственности на «троцкистов», под которыми подразумевали большевиков-евреев - и сталинский «большой террор» выглядел возмездием за коллективизацию. В евреях – и коммерсантах, и комиссарах – почвенники видели разрушителей крестьянской России, неплохо устроившихся в суетных городах. Но антисемитизм (где-то открытый, где-то слегка прикрытый) отпугивал образованных горожан вне зависимости от национальности, а для реальной советской деревни вообще был неактуален.

Почвенничество так и не стало влиятельной и самостоятельной политической силой – его антимодернизаторство и антилиберализм привели к тому, что в перестройку общественное мнение не видело принципиальных различий между ними и коммунистами – люди в политике вообще редко интересуются нюансами. В постперестроечной России почвенничество все более уходило в историю – для крупных агрохолдингов, являющихся основой сельхозпроизводства, тема бедствий деревни в ХХ веке неактуальна. А сельская идентичность все более размывается, молодежь продолжает уезжать в города.

Алексей Макаркин