Трагедия российской альпинистки Натальей Наговицыной показала одну большую проблему – отношение общества к альпинизму сильно изменилось по сравнению с советским временем.

Интернет заполнен массой нападок, демонстрирующих как острый дефицит эмпатии, так и пренебрежение к героическому «достижительству», свойственному времени модерна. Когда люди покоряли вершины, рвались к Северному и Южному полюсам, пересекали Атлантику на маленьких самолетах и пускались в кругосветные путешествия на яхтах. Теперь же альпинист в восприятии многих пользователей Сети – это смесь самовлюбленного эгоиста и растратчика средств, предназначенных для его спасения.

В советской традиции альпинизм не просто романтизировался – он был связан в общественном мнении и с героизмом, и с риском, и с возможностью трагедии. Николай Тихонов писал в стихотворении, посвященном Марку Аронсону (знаменитое «Он — альпинист и умирал в постели…»): «И если б так судьба не посмеялась, / Мы б положили мертвого его / Лицом к горе, чтоб тень горы касалась / Движеньем легким друга моего, / И падала на сердце неживое, / И замыкала синие уста, / Чтоб над его усталой головою / Вечерним сном сияла высота».

Песни Владимира Высоцкого для фильма «Вертикаль» стали многократно цитируемой классикой. Куда менее известны его стихи о Михаиле Хергиани, разбившемся в Италии в 1969-м: «Если в вечный снег навеки ты / Ляжешь — над тобою, как над близким, / Наклонятся горные хребты /Самым прочным в мире обелиском».

«И нет там ничего - / Ни золота, ни руд, / Там только-то всего, / Что гребень слишком крут. / И слышен сердца стук, / И страшен снегопад, / И очень дорог друг, / И слишком близок ад», - это уже Юрий Визбор.

Альпинизм в СССР изначально существовал на стыке государственного и общественного. Государство поощряло покорение вершин – как и авиацию, и дирижаблестроение (пока оно не оказалось тупиковым), и полярные исследования. Государству нужны были спортсмены, способные выдерживать сверхнагрузки и, если надо, воевать в горах (в Великую Отечественную пригодилось). Альпинизм курировали государственные деятели, которые сами ходили в горы (Крыленко и Горбунов).

Страшной оборотной стороной такого внимания стали расстрелы обвиняемых по «делу альпинистов», когда погибали и кураторы, и спортсмены. В «оттепельном» и «постоттепельном» Союзе расстрелов уже не было – и люди могли рисковать в горах, не опасаясь, что худшее их может ждать после возвращения с вершины.

В то же время альпинизм был возможностью для самореализации, выстраивания горизонтальных связей (иерархии в горах были основаны исключительно на меритократии) и избавления - хотя бы на время – от надоевшей рутины и официоза. Неслучайно, что альпинизм стал спортом интеллигенции, уходившей в горы почувствовать себя частью свободного братства. Отсюда и альпинистская субкультура, где находилось место и «нонконформистским» песням Высоцкого и Визбора, сильно отличающимся от официальной эстрады.

А что сейчас? С одной стороны, ностальгия по СССР, но без культа героического «достижительства», без героики модерна. Тоска по мороженому, газировке, незапертым подъездам – и, одновременно, по стабильному заработку, символическим коммунальным платежам и поездке в метро за 5 копеек. А, с другой стороны, то, что в СССР называли «обывательством» - когда трагедия сопровождается разговорами о том, что человек сам виноват в том, что с ним произошло. Такое «обывательство» распространено всегда – но именно в СССР оно было лишено возможностей для публичного самовыражения как противоречившее тогдашней советской политкорректности. Сейчас табу сняты.

Вот и пишут: «Нужно у всех, кто лезет на эти вершины, брать расписку, что лезут на свой страх и риск. Желающих я думаю поубавится», «А эта дамочка наиглупейшая, сама поперлась», «Запретить бессмысленное восхождение на вершины». И так далее.

Алексей Макаркин