Удивительно, что когда в аннотации романа обещают показать нулевые и десятые - каждый представляет что-то своё и вкладывает в это аннотационное обещание свой собственный смысл. И, так уж получается, что нулевые и десятые во всех романах, что я читала, тоже выходят своими, индивидуальными и неповторимыми, но точки пересечения с читателем всегда находятся. Кася пишет у себя про MTV и Муз тв, про журнал Bravo, про переписки во Вконтакте. Из-за этого я пошла шерстить свою задокументированную в сети историю этих лет, чтобы соприкоснуться со своими юношескими переживаниями. Не только солидаризироваться с опытом героини, но и синонимизироваться с ней в одном временном отрезке.
В «Стенах» рассказывается история юной писательницы Нины, переезжающей из Иркутска в Москву. Повествование в романе нелинейное, и в этом мне видится его особенный шарм - несмотря на запутанный клубок действительности и воспоминаний, понять хронологическую последовательность довольно просто. Жизнь Нины полна эмоциональных встрясок, и её мир раскрашен лихорадочными красками любви и смерти, и довольно быстро становится ясна причина этой полярности - в один из нервных срывов Нине ставят диагноз шизофрения.
Эта оптика - оптика человека, больного шизофренией, мне ранее встречалась в литературе всего раз, когда я читала знаменитый роман Джоанн Гринберг «Я никогда не обещала тебе сад из роз». В нём тоже описан автобиографический опыт самой Гринберг, роман выходил в столь дремучие (хоть и недавние) времена, что писательница поначалу публиковала его исключительно под псевдонимом Ханны Грин. Ставить своё настоящее имя на обложку было равносильно общественному приговору. «Сад из роз» поразил меня в 2020 году, но сейчас история Деборы кажется мне до оскомины романтизированной. Нина и сама романтизирует свою болезнь поначалу, как она сама признаётся - «выстраивает на ней свою новую идентичность», и постепенное столкновение с жестокой реальностью, в которой заболевание шизофренией - не особый шарм, а ментальная мясорубка, как раз и описана в романе Каси.
В психозе ты оказываешься окружен образами. А образы формирует поэзия. Поэзии свойственны четкость и повторяемость — так и сознание в психозе застревает на неких фразах: они постоянно зудят в голове и хочется повторять их вслух.
В «Стенах» много Иркутска, который пропущен через сито эмоциональной нестабильности Нины. Её Иркутск - город смерти, волнующий и прекрасный город, чьи кладбища Нина хорошо изучила. Я вспомнила поразительный образ Петербурга через кладбищенскую оптику у Секисова, и у Каси это берёт новый виток. Секисов в своих исследованиях изучает надгробия, Касина Нина ищет в них защиты и поддержки. Все последующие города своих путешествий после Иркутска она воспринимает через встречу с их кладбищами. В этом есть и романтический гротеск, и правда жизни. Особенно мне запомнились история о кладбище в маленьком бурятском посёлке Варваринске, где хоронили детей. Нина пишет о них рассказ с мыслью, что об этих детях никто никогда не узнает, не услышит о них, если не она. В этом есть одновременно и писательское эго, и попытка внести эти жизни (и смерти) в историю, оставить след - след этих детей и свой собственный хотя бы через литературу. И вот я, московская воронежанка, читаю про этих бурятских детей, которые в какой-то мере уже менее мертвы, чем до того, как были вписаны в текст.