С помпой прошел в Берлине фестиваль Серебренникова Kirill and Friends, в центре которого была постановка по «Метели» Сорокина и Q&A двух авторов. Канал назван под впечатлением одной из книг Сорокина, а моя дебютная книга — по мотивам «театрального дела», так что мимо такого пересечения пройти не мог.

Про Q&A много не скажешь, потому что она превратилась в серию вопросов Сорокину, да еще Серебренников почему-то передоверил роль интервьюера ИИшке и зрителям (от зрителей, естественно, вопросы были живее). Получилось пустовато, и заметно было, что Сорокин устал от роли визионера и с куда большим удовольствием говорит о своей жизни в Берлине и о друзьях.

С постановкой все гораздо интереснее. «Метель», вообще говоря, один из примеров ворлдбилдинга Сорокина после «ледяной» трилогии, когда главным средством миростроения выступает язык (в этом плане поздний Сорокин ближе, внезапно, Толкину, а не Пелевину, считайте за хот тейк). Язык классической литературы маскирует постапокалиптический сюжет о том, как доктор Гарин с извозчиком Перхушей торопится доставить вакцину от зомби-вируса в охваченную эпидемией деревню. И язык сам же становится героем, выпячивая чеховские архаизмы и заостряя конфликт простяка Перхуши и интеллигента Гарина с его германизмами. Сословную и социальную разницу задает сам язык, а кунштюки вроде карликовых лошадей, гномиков, ледяных великанов, кристаллов-наркотиков и прочего тут играют роль скорее приманки — читатель увлечен зомби и великанами, а тем временем настоящий фокус происходит в том, как архаичный язык обживается в постапокалиптическом пейзаже. Который еще попробуй разгляди из-за метели.

В общем, перед Серебренниковым стояла нетривиальная задача — сохранить странность Сорокина и язык — и он с ней прекрасно справился тремя блестящими решениями. Во-первых, Гарина играет лучший Воланд всех времен Аугуст Диль. Он одновременно обаятелен и растерян, и почти всю постановку говорит по-немецки, единственный не понимая русскую речь остальных — это подчеркивает социальную дистанцию, которая до конца не разрешается.

Во-вторых, метель у Серебренникова фактически превратилась в самостоятельного персонажа. В повести она — драматичный фон и эхо классики. Но на сцене метель отыгрывала небольшая группа танцовщиков и танцовщиц, которые исполняли полные одновременно страсти и влечения танцевальные номера. То есть теперь метель мало того что задерживает Гарина на пути в Долгое — она всячески желает персонажей погубить путем влечения, как гомеровские сирены. Это делает сеттинг пугающе правдоподобным (смерть от обморожения ведь так, в общем, и выглядит — человек просто перестает сопротивляться холоду и предается сну, от которого не проснется).

В-третьих, Серебренников вводит прием с понятиями, которые преследуют героев, словно призраки. Главное из них — оторопь, оцепеняющий страх, который микролошадки размером с куропатку испытывают в повести перед запахом волков. В постановке Козьма долго пытается объяснить немцу-доктору, что такое оторопь, и пасует, так как такого понятия в немецком нет. Это не совсем так, есть Verbluffung, но важно не это, а то, что само понятие описывает. Речь не только о лошадках, но в целом страх перед разрушительной метелью, из-за которой Гарин не доберется до Долгого и вынужден будет бросить Козьму. Такое тревожное ожидание вторжения незримой силы, которой ты не можешь ничего противопоставить. Это можно воспринимать и как политическую метафору, и (что где-то даже актуальнее) климатическую. Но интересно, что оторопь это примерно то слово, которое приходит на ум, пока читаешь и пишешь новости сегодня.

Пока смотрел спектакль, еще думал о том, что реальность убежала вперед Сорокина и стала страшнее его книг. Потому что мир «Теллурии» или «Метели», хотя и полный чудовищ в человеческом обличье и без него, все-таки какой-то уютный. Тут и рыцари есть, и гигантские лошади, и лубочные совершенно картины чаепитий и ужинов. В реальности монстры те же, только как-то без сказки.

Дальше Серебренников планирует поставить оперу по «Детям Розенталя», а нам лучше готовиться к метели, раз уж зима близко.