Высказывание Андрея Мельниченко в The Economist – скорее яркое подтверждение остроты закулисной внутриполитической борьбы в России и своеобразный «сигнал SOS» от крупных собственников, нежели, действительно, приглашение к размеренному разговору о перспективах национального развития.

Тем не менее, Мельниченко и его союзники во власти и бизнесе, наверняка, рассчитывают, что представленная ими модель «суверенной России» будет сочтена целевой аудиторией (как зарубежной, так и отечественной) жизнеспособной.
Ведь в противном случае эта «медийная спецоперация» заведомо обречена на провал.
А значит, разговор «по существу» не просто уместен, но и необходим.

В этом плане как раз и следует обратить внимание на существенный «политэкономический» диссонанс между предложением Мельниченко и спецификой его ключевых бизнес-интересов.
Причем, дело здесь вовсе не в «олигархичности» (по нынешним временам – весьма условной) автора статьи в The Economist.
Намного важнее, что Мельниченко, как и большинство его российских коллег-миллиардеров – «ресурсный олигарх».
Его профит напрямую зависит от того, насколько активно и хорошо покупаются уголь и удобрения за рубежом и от готовности отечественных потребителей платить за эти товары достаточно высокую цену.

Наверное, для обеспечения независимой (суверенной) внешней политики сырьевое доминирование не так уж и плохо. Хотя, как показали предыдущие пару десятилетий российской истории, акцент на экспорте природных ресурсов может сделать страну критически зависимой от импорта технологий. И как следствие –геоэкономическим и геополитическим «дисконтированием суверенности».
Но не менее принципиальный момент – сохранение внутриполитической устойчивости в результате предлагаемого Мельниченко «суверенного» альянса государства и абсолютно национально-ориентированного, но (повторимся) сырьевого бизнеса.

Понятно, что такая модель (назовем ее «суверенной демократией 2.0») представляется более предпочтительной (прежде всего – с точки зрения сохранения целостности страны), чем «военная автократия» или даже «военная демократия».
Но (вновь обратимся к недавнему историческому опыту) соответствующая предыдущая, сурковская версия означенного общественно-политического конструкта оказалась не то что бы жизнеспособной. Прежде всего – из-за своей фактической недемократичности, или – чисто формальной демократичности.

Разумеется, любой бизнес – и ресурсный, и высокотехнологичный – в пределе заинтересован в большей политической управляемости и сведении к минимуму эксцессов «живого творчества масс».
Поэтому степень декоративности народного представительства тем выше – чем больше в стране концентрация капитала и чем меньше полноценных экономических субъектов.
А вот здесь уже генезис и сфера интересов национального «олигархата» имеет принципиальное значение. Когда в качестве «базиса» обновленной суверенно-демократической «надстройки» выступают обладатели сырьевой ренты – шансы на то, что они согласятся «без боя» поступиться своей маржей ради развития и укрупнения других, ресурсоемких, бизнесов, стремятся к нулю. Соответственно, и вероятность дальнейшего распределения капитала и власти тоже становится ничтожно малой.