[2/4]

Раньше знание собирали по крупицам. В своем далеком городе ты мог быть единственным поклонником группы Радиохэд, знатоком японского кинематографа или фанатом «Звездных войн». За нужной книгой, кассетой или бутлегом охотились годами.

Картина складывалась из слухов, газетных вырезок, корявых переводов и ошибочных толкований, сообщений на допотопных форумах. Собиравший эти сведения мог лишь принять их на веру, установить их подлинность было нельзя. Взятые вместе, эти элементы напоминали нарисованную от руки карту неведомых земель: каждый имел в своем распоряжении модель мира неповторимую, как отпечаток пальца.

Так дела обстояли вплоть до Великой синхронизации начала 2010-х годов, когда одним прекрасным утром люди по всей земле проснулись в мире, где каждый знает — ну или может знать — одно и то же.

Когда подняли занавес, оказалось, что фанаты «Звездных войн» исчисляются миллионами. Прежние границы размылись, малейшие разногласия оказались выставлены на всеобщее обозрение. Беспрецедентный доступ к знанию — возможность загуглить что угодно, да хоть прочесть весь корпус мировой классики на скамейке в парке — привел к тому, что авторитет знания пал, а привычные навигационные системы дали сбой.

Крупные медиа холдинги и издательские дома, вчерашние властители дум, в новой шумной реальности получили ярлык legacy media — т.е. медиа, оставшегося по наследству. Субкультуры сошли с орбиты, потеряли очертания и сам префикс суб-. На смену им пришел бесконечный ряд стримов, каждый из которых претендовал на звание главного.

Эта потеря ориентиров вызвала в нас неловкость и ощущение утраты. В языке это нашло выражение в расхожей и неуловимо печальной фразе «Я был ... до того, как это стало мейнстримом» — звучит так, будто речь идет о прошлой жизни.

***

Сперва интернет не имел веса в реальном мире — в нем не было денег — и существовал как бы понарошку, как цифровой Дикий Запад. Его технические возможности обывателю представлялись туманно, но было ясно одно — впереди нас ждал безоблачный век высоких технологий.

«Всемирная Сеть станет здоровой альтернативой традиционным масс-медиа и перевернет устоявшуюся иерархию информационной власти вверх ногами» — утверждали сияющие от оптимизма журналисты в документальном телефильме The Century (производство ABC News и The History Channel), который с великоамериканским пафосом подводил итоги ХХ века.

Они и многие другие верили, что когда существующая вертикаль масс-медиа рухнет, с её низкопробным продуктом будет покончено. Они полагали, что этот трэш навязывается зрителям сверху, что он противен человеческой природе. Знали бы они, что начнется, когда вчерашние телезрители включат веб-камеры и примутся сами друг друга развлекать.

Контркультура ХХ века, какой мы ее запомнили, во многом вела свою родословную от неомарксистов, теоретиков Франкфуртской школы (в «Матрице» у Нео на полке стоял томик Бодрийяра), хоть и шла своим собственным извилистым путем.

Начиная с 1960-х годов свободолюбивые бунтари героически сражались — сперва за сексуальную революцию и свободу нравов, потом за права расовых и сексуальных меньшинств; позже требовали отмены рабского труда в цехах по пошиву кроссовок где-то в Азии, заботились об окружающей среде. Выступали за осознанное потребление, наконец.

К началу ХХI века все эти рубежи были взяты, все достижения приняты за новый стандарт. Тогда в какой-то момент Давид и Голиаф — прогрессивные аутсайдеры и консервативное большинство — поменялись местами. Эта рокировка вызвала к жизни причудливые явления и формы. В момент подъема альт-райта в 2016 году скандальный журналист Майло Яннопулос заметил: «В наше время если ты хочешь панковать, ты должен быть консерватором».