Из телевидения я помню в основном активные молекулы, уничтожающие грязь в белой футболке, шоу Джерри Спрингера с потасовками в студии, рекламу йогуртов «Данон» и замысловатые заставки телепередач с нагромождением цифр, стрелок, спецэффектов. Сейчас это кажется смешным и нелепым, но когда-то телевизор был врагом общества номер один.

Думаю, что впервые анти-телевизионные настроения открыто прозвучали еще в 1970 году в знаменитой поэме Гила Скотта-Херона "The Revolution Will Not Be Televised". Её название давно превратилось в слоган, вслед за ним появились десятки других: Escape the Screen, Weapon of Mass Distraction, Pull Your Head Out, Your Life Is Not a Channel, Kill Your TV!

Заядлого телезрителя изображали не иначе как толстяком в грязной растянутой майке с ведром попкорна и пультом в руке. Этот толстяк был воплощением человеческой слабости, паралича воли, бездумного потребления. Телевидение легко было не любить: телеящик был предсказуем, навязчив, громок, а главное — совершенно безразличен к твоим желаниям. Он именно что вещал.

Аналоговое медиа имело колоссальную мощь, но при этом было удивительно компактным: два-три ведущих телеканала, дюжина глянцевых журналов и радиостанций — вот и весь мейнстрим. Если кумир не светился на обложках журналов и не попадал в ротацию, одно только это в глазах поклонников могло сделать его особенным, недооцененным, тайным знанием для узкого круга посвященных. Это обстоятельство придавало всему романтический флер.

Можно было объединиться «против системы» (эта фраза уже тогда звучала смешно), обрушиться с праведным гневом на попсу и праздновать редкое появление твоего противосистемного героя по телеку или радио. Так их!

На западе критика потребления и корпоративной культуры достигла пика в 90-е годы. В кино 1999-й прозвали «годом офисной кабинки»: на экраны один за другим вышли The Matrix, Fight Club, American Beauty, Being John Malkovich и Office Space. Вместе эти знаковые фильмы были частью определенного канона. В них ясно прослеживается позиция противостояния официальной культуре и толпе, молчаливому консервативному большинству.

К нам эта волна пришла в нулевые — как только в стране проступили очертания гламура и светской жизни. Тогда же, в нулевые, я впервые услышал русские слова «потреблядство», «симулякр» и «зомбоящик».

«Попса, розовая пасть голодного пса!» — на полном серьезе пели в 2003 году ДДТ, Король и Шут и компания. Этот трехаккордный манифест предостерегал «рокеров» от общения с «розовой дрянью» с помощью куплетов вроде «попсой быть очень круто, но запомни одно / попытка выбраться оттуда кончится прыжком в окно». Песня провела 8 недель в «Чартовой дюжине».

Наивная критика потребления воспитала не одно поколение наших нефоров, читавших Чака Паланика, Ирвина Уэлша и Хантера Томпсона (правда, кажется, всех троих у нас больше смотрели, чем читали) и другие хиты оранжевой серии «Альтернатива».

В сознании молодых людей пафос противостояния зомбированному большинству достигал почти библейского масштаба. Давид и Голиаф, мальчик-пастух против грозного великана. В одном углу ринга был ты и твои контркультурные кумиры в кожаных куртках, в другом — продажный мейнстрим с телевизионным ящиком вместо головы.

Идти навстречу этому большинству — т.е. продаваться, попсеть — было никак нельзя. Вся серьезность этого запрета была столь велика и самоочевидна, что не требовала доказательств.

К 2010 году уже сложно было объяснить что, собственно, с попсой не так; позже термин вообще потерял всякий смысл. Сейчас понять, в чем заключался этот конфликт, невозможно — на поле древней битвы нет ни копий, ни костей. Строго говоря, нет даже самого поля битвы. Что так ревностно охраняли эти рокеры, долгие 30 лет проклинавшие истэблишмент и попсу? На кого они хмурились с групповых фото, кому показывали факи?

Сегодня это звучит похоже на наваждение, массовое помешательство вроде эффекта Манделы, когда миллионы людей вдруг оказываются уверены, что усатый джентльмен с обложки игры «Монополия» носил монокль.

Чем закончился этот крестовый поход против мейнстрима? Куда они все исчезли?

[1/4]