В городе, называемом Мезень или Пустошка,
По ночам бродят кошки, протаптывая дорожки,
Вдоль заборов некрашеных, окон в седых узорах,
Мимо сонных таксистов и пьяниц невинновзорых.
На рассвете плетутся школьники и зевают,
Ловят мух и затрещины, прошлое забывают.
Толстобокие тетушки расползаются по пекарням,
Занимают места в киосках, ворчат попарно.
Редкие мужики превращаются в мясорубов и участковых,
Персонажи Крапивина вырастают в святых Лескова.
Бойкие молодайки оккупируют наливайку,
Требуют рюмку счастья – а ну-ка, дай-ка!
Старухи живут в бараках, от печки и до стола,
Крапленые фотографии, баранки и пастила.
Кленовые каравеллы плывут по водам.
Город мельчает, стирается с каждым годом.
Закрываются детсады, забывают, как делать зыбки.
Контуры изб и складов туманит зыбко.
Прочь увозят автобусы, ржавея на полдороги.
Вдоль артерии трассы – грибники, ошалелые от мороки.
Разом тухнут по супермаркетам браунгшвейские и пастрами,
Даже радио заговаривается, сбиваясь на «Взвейсь кострами»,
В декабре зеленеют газоны, пушатся вербы.
А потом приезжает княжич с дружиной верной.
Поднимается храм высокий, золоченые купола.
Город белит январская девка, скрывает мгла.
Пахнет свежими вениками, мокрым сеном и караваями.
Дружное «ой, не вечер» летит за лаем и
Начинается утро с петушьего крика и скрипа санного.
Начинается с чистой страницы. В моменте. Заново.