На выходных я оказался в Будапеште. Сочетание разнообразных обстоятельств этой поездки пробудило очень давнее, очень детское размышление. Размышление примерно таково: в детстве двор дома, где я рос, крошечный двор пятиэтажной сталинки, казался огромный и удивительным. Теперь большой и такой разнообразный Будапешт кажется непримечатльным и со всех сторон знакомым.

Как во всех европейских городах, тут есть река, делящая его пополам, главный собор, главный музей, музей поменьше, музей посовременнее, туристическая улица, а вдобавок панельки и вездесущие улицы Пушкина и Гоголя.

Это ощущение знакомого усиливается развитой инфраструктурой: автобус везет тебя в центр, указатель ведет тебя по маршруту, путеводитель говорит, что есть и пить.

Это удобно, но комфорт превращается в клетку. Знакомое становится тесным. Лишенные нагрузки мышцы нашего тела атрофируются. Привыкший к предсказуемости наш разум не отдыхает, но начинает бояться по-настоящему нового. В итоге мы теряем драгоценную возможность заблудиться, оказаться не понятым на неродном языке.

Но одновременно с этим мы лишаемся способности расти и меняться, коснеем в привычном. Хорошо, когда кости крепки, но скелет нужен для опоры, он функция, а не самоцель.

И вот ты после бессоной ночи, автобусов и перелетов, невзирая на усталость и тупость уставшего мозга идешь на вечеринку с двумя дюжинами незнакомых тебе людей, волею судьбы заброшенных сюда со всей Южной Америки (звучит испанская, португальская, английская, венгерская речь). Ты идешь, зная, что единственный твой знакомый не сможет тебя опекать и со всеми знакомить, что придется преодолевать неловкость, путаясь в именах и по пять раз переспрашивая одно и то же слово, произнесенное с незнакомым акцентом.

Но, когда смещаешь внимание с неловкости (она скелет), на то, что эта неловкость может дать (опору и движение), вдруг замечаешь, как удивительно то, что происходит.

Сколько обстоятельств должны были совпасть, чтобы я мог стоять тут в уголочке и испытывать неловкость, смущение, непонимание! Удивление открывает дорогу любопытству, а то, в свою очередь, любованию и восхищению.

Люди, они ведь удивительны, такие разные, такие похожие, близкие, понятные и совершенно непостижимые. Что я могу понять про темнокожего парня, выросшего на ферме в бразильской глубинке? Но что я не могу понять про него?

И тогда (удивительно и непостижимо) вдруг из глубин памяти всплывают когда-то давным давно случайно прочитанные строки чилийского поэта, который взял себе славянскую фамилию, потому что глубже других чувствовал это сродство всех людей.

И несмотря на усталость, ты вдруг способен по памяти прочитать ничего не понимающему получилийцу такие строки.

О любовь, безумный луч и пурпурная угроза!
Ты по лесенке прохладной поднимаешься ко мне,
В этот замок укрепленный, коронованный туманом,
В это замкнутое сердце, в стены блеклые его.

Пусть никто не знает в мире, что одна лишь только нежность
Создавала эти стекла, прочные, как города,
И что длинные туннели кровь прокладывала горю,
Не пытаясь высшей властью уничтожить власть зимы,

Потому-то все твое: губы, кожа, свет и беды в достоянье целой жизни превратилось навсегда,
Превратилось в дар дождя, превратилось в дар природы.

И растут дары святые, поднимая тяжесть зерен, полыханье хлеба в почве, бурю в винных погребах.

(Пабло Неруда, «Сто сонетов о любви», сонет XXXVII. Перевела Маргарита Алигер)