Как пишет Хадзидакис в Μεσαιωνικὰ καὶ Νέα Ἑλληνικά, I, 376: τὰ γεγραμμένα ὑπ’ ἀλλοδαπῶν καὶ ἐν τῇ ἀλλοδαπῇ ταῦτα παριστῶσιν ὑμῖν εἰκόνα μᾶλλον τοῦ ἐν ταῖς χώραις ταύταις ἐν χρήσει διεφθαρμένου λόγου ἢ τοῦ ὑπὸ τῶν γνησίων Ἑλλήνων ἐν Ἑλλάδι λαλουμένου — «Написанное чужеземцами и в чужих землях даёт вам скорее картину испорченного языка, бытовавшего в тех странах, нежели языка, на котором говорили подлинные греки в Греции». Тот хаос, который творился с этим языковым инструментом, когда-то таким изящным и элегантным у Платона и Демосфена, можно увидеть, взглянув на безграмотные египетские папирусы. И опять Хадзидакис в Μεσαιωνικὰ καὶ Νέα Ἑλληνικά, I, 376, пишет: σφάλλεται καὶ ὅστις περὶ τοῦ λόγου τῶν βαρβάρων τούτων, ὃν πολλοὶ Αἰγυπτιακοὶ πάπυροι καὶ ἐπιγραφαί … δεικνύουσιν ἡμῖν, ἐφρόνει ὅτι ὁ αὐτὸς τῷ τῶν συγχρόνων Ἑλλήνων — «Ошибается и тот, кто думает, что речь этих варваров, которую нам показывают многие египетские папирусы и надписи… тождественна речи тогдашних греков».

Заслуга аттикизма в том, что он приостановил этот процесс упадка греческого языка. Он ограничил проникновение чуждых элементов там, где существовали греческие эквиваленты (логика «кафаревусы»); он осудил формы и синтаксис, не встречающиеся у лучших классических авторов; он пытался сохранить идеалы языковых норм, установленных в классическую эпоху; короче говоря, он сохранил базовые характерные черты языка на протяжении византийского периода и вплоть до Нового времени. Не всё получилось, да и могло ли, но свою важную роль в истории греческого языка аттикизм выполнил.

Можно согласиться, что такие авторы, как Фриних и Мирис, зашли слишком далеко. Но не все аттикисты были такими. Например, аттикист Лукиан с удовольствием высмеивал гиператтикистов и указывал на их ошибки и претенциозность (Λεξιφάνης, особенно 21–25; Σολοικιστής, в разных местах). Кстати, Лукиан, этот Аристофан прозы и Роидис античности, был одним из тех немногих, кто смог писать не хуже классических авторов. Утопия Фриниха и Мириса была (если была) в том, что они требовали от своих современников писать и говорить так, как это делали эллины полтысячелетия назад. И ладно бы ещё писать. Тот факт, что Фриних часто использует выражения вроде «не говори», указывает на то, что он пытался регулировать прежде всего (хотя и не исключительно) устную форму греческого языка. Да, конечно, были во времена Марка Аврелия греки с таким вокабуляром, что по-гречески говорили как покойный William Buckley Jr. по-английски, но поддерживать такой уровень как средний было сложно.

Но, не довольствуясь исправлением своих современников, Фриних осмелел настолько, что стал придираться к древним, объясняя, что «мы следуем правильным выражениям древних, а не их ошибкам» (ἡμεῖς δὲ οὐ πρὸς τὰ διημαρτημένα ἀφορῶμεν, ἀλλὰ πρὸς τὰ δοκιμώτατα τῶν ἀρχαίων). Одним словом, быть аттичнее самих аттиков. Читатель ждёт уж рифмы «Ульпиан», на, вот возьми её скорей — прозванный Καιτοῦκτος, который, по словам Афинея, «имел обыкновение не класть ничего в рот, прежде чем не спросит: κεῖται ἢ οὐ κεῖται;, то есть: встречается ли это слово у кого-либо из древних авторов или нет?» И Фриних и Мирис считали, что надо подморозить хоть немного греческий язык, чтобы он не гнил, так сказать; впрочем, их активность в исправлении древних отнюдь не подразумевала рабского подражания. Работу большую проделали и достойны уважения.