Аттикизм часто и небезосновательно обвиняют в том, что он расколол греческий язык на разговорный (устный) и пуристический (письменный). Такое положение дел называют «диглоссией». Этот греческий термин (διγλωσσία), как я помню, впервые использовал в 1830 году К. Иконому в своей книге «Подлинное греческое произношение» (Ἡ Γνησία Ἑλληνικὴ Προφορά), написанной для борьбы с эразмизмом.

Современная лингвистика использует латинский термин «билингвизм» (двуязычие) для обозначения двух разных языков (как, например, ситуация в Бельгии: французский и фламандский), а греческий термин «диглоссия» — для описания такого явления, как параллельное использование в Греции кафаревусы и димотики. Употребление слова «диглоссия» наряду с «двуязычием», возможно, не вызывает проблем в других европейских языках, но оно сомнительно в греческом, особенно когда речь идет о кафаревусе и димотике. Во-первых, потому что греческое слово διγλωσσία означает то же самое, что и латинское «билингвизм». А во-вторых, потому что кафаревуса и димотика — это не два совершенно разных языка (как, например, французский и фламандский), то есть отличающихся друг от друга морфологией, фонетикой, словарным запасом и синтаксисом, а две формы одного и того же языка. Посему правильнее, говоря о греческих кафаревусе и димотике, использовать греческий термин διμορφία — «две формы» одного и того же греческого языка (например, Μπαμπινιώτη, Λεξικό τῆς Νέας Ἑλληνικῆς Γλώσσας, 507, Димотикисты были особенно склонны преувеличивать различия между кафаревусой и димотикой, чтобы отстаивать свою точку зрения.)

Другой тезис — о том, что именно аттикизм породил в греческом языке «диглоссию» или, точнее, диморфию, — следует отвергнуть. Это утверждение можно было бы принять, только если бы мы могли доказать, что служанка на афинской кухне или раб в конюшне говорили так же, как Платон писал свои диалоги. Более того, можно пойти дальше и сказать, что даже такие мастера красноречия, как Платон, Фукидид и Демосфен, не говорили так, как они создавали свои шедевры. Мы знаем, например, что Платон постоянно переписывал свои диалоги: после его смерти на его восковой табличке нашли первые восемь слов «Государства» (Πολιτεία), записанные несколькими разными способами. А Исократ потратил десять лет на улучшение формулировок своего Πανηγυρικός.

Однако даже если бы мастера аттического красноречия достигли такой языковой легкости, что могли бы свободно говорить периодами, как они писали свои художественные произведения, — со сколькими людьми в Афинах они могли бы так побеседовать? Разве не очевидно, что даже языковой элите пришлось бы использовать в повседневном общении более простую форму аттического диалекта? А как же те афиняне, у которых было посредственное образование или его почти не было — огромные массы ремесленников, рабочих, моряков, женщин и рабов? Для всех этих категорий естественно предположить, что они должны были использовать другую форму аттического диалекта: без риторических фигур, более простую, менее изящную и художественную; такую, какая отражена в некоторых аттических надписях. И даже проще, чем там, поскольку спонтанная речь всегда менее искусно отточена, чем письменное сочинение.