И вот тут-то мы можем вмешаться. С одной стороны, мы можем сделать то же, что делали античные филологи — по крайней мере в начале александрийской эпохи, когда они привлекали современные им диалекты (постепенно исчезавшие), чтобы объяснять редкие или непонятные слова, как бы бессистемно это ни делалось. Правда, древние диалекты как целое сегодня по большей части утрачены, но, во-первых, два из них ещё живы, а во-вторых, они везде оставили хотя бы лексические реликты — особенно названия растений, животных, инструментов, то есть как раз то, что занимало и наших античных предшественников в толковании слов. Ведь один из элементов упадка античной филологии как раз состоял в том, что она стала ссылаться только на признанных корифеев и всё меньше привлекала живой язык для объяснения древних памятников — тут сыграл роль и аттицизм. Так что тот, кто сегодня отказывается хотя бы попробовать обратиться к койне или современным идиомам и довольствуется словарями типа Лидделла-Скотта, возвращается на уровень поздневизантийских учёных, которые удовольствовались унылыми компиляциями вроде Etymologicum Magnum, потому что презирали от всей души тот язык, на котором говорили вокруг них.»