Выдержка из толстой и интересной монографии на немецком Johannes Niehoff-Panagiotidis, Koine und Diglossie:


«О том, что сегодняшние диалекты могут дать классической филологии и науке о греческом языке

«Но, что и говорить, похвально для греков — при их-то одновременно научных и национальных устремлениях — что они скрупулёзно записывают живые диалекты своего языка и готовят большой словарь, который пригодится и для древнего языка: ведь в них сохранились отдельные старые слова, и кое-что из того, что в дошедших до нас текстах встречается лишь раз или вовсе пропало, получает таким образом объяснение».

(Виламовиц, Geschichte, стр. 3 сл.)

По своему опыту скажу: среди классических филологов знание новогреческого — не сказать чтобы частое явление. Археологам без него никуда, а вот в классической филологии, возможно, именно благодаря тому, что в конце прошлого века византинистика и связанная с ней (до сих пор) новогреческая филология стали самостоятельными, — а уж точно благодаря третьему гуманизму с его повышенным вниманием к якобы вечным ценностям, — снова взяла верх установка отмежёвываться от всего «позднего» и «постклассического». Тогда как Виламовиц интересовался решительно всем, что было написано по-гречески, и мог хотя бы следить за докладами на высоком литературном языке, его последователи решили, что историзм можно и забросить. Так что даже призыв Э. Швицера, чтобы каждый филолог знал хотя бы современное произношение как нечто «живое», видимо, не везде нашёл отклик.

Против этого досадного положения есть два довода — один общий, другой касающийся частных филологических проблем. Второй мы ниже покажем в действии на нескольких примерах, где сегодняшние диалекты помогают решить конкретные вопросы; общий же довод пусть будет своего рода «введением общего характера».

Довод этот до смешного прост, даже банален, и в этой работе уже не раз всплывал — явно или между строк: история греческого языка — это единство во времени и пространстве. Иными словами, на одной и той же территории три тысячи лет без перерыва говорят по-гречески, пусть и с местными и временны́ми изменениями. У любого языкового явления, как и у всякого, есть два временных измерения: одно связывает его с прошлым, другое — с будущим. Конкретно: каждое высказывание на греческом в историческую эпоху опирается на предшествующие и само служит основой для последующих. А на уровне «речи» (parole) каждое такое высказывание есть реализация системы греческого языка, которая за три тысячи лет хоть и менялась, но разрывов не знала. Значит, любое греческое слово или предложение можно расположить на временной оси, тянущейся от реконструируемого «прагреческого» до наших дней; история греческого не кончается ни на Юстиниане, ни на Византии, ни на Психарисе, а пока что — в 1994 году. Это единство верно для любого исторического языка, но в греческом ему соответствует ещё и локальное единство литературного языка: на грекоязычной территории исторически сменяли друг друга разные наддиалектные нормы — от аттической литературной до койне, — но никогда не происходило дробления на местные письменные языки, как, скажем, испанский, французский, итальянский или хинди, маратхи, синдхи. Естественные диалектные различия в греческом после победы аттического так и не поднялись выше уровня диалектов — за двумя важными исключениями: поэзия в древности и крестоносная литература в «средние века».

К чему приводит осознание этой целостности греческой языковой истории — или, наоборот, её игнорирование — уже не раз прояснялось в этой работе. В качестве положительного примера приведу замечания В. Шульце о греческой глагольной системе — их стоит процитировать, чтобы показать, каких прозрений можно достичь, владея обеими языковыми фазами:

«Во всех объединённых здесь случаях речь идёт о сравнительно позднем образовании новых презенсов от давно существовавших аористов и для них. Это процесс, который в истории греческого языка повторялся снова и снова. Тот, кто с некоторым вниманием проследил за изменениями презентных формаций от древнейших времён до новейших, вряд ли станет сомневаться, что аорист в греческой глагольной системе занимает, так сказать, центральное место и имеет больше всего шансов как устойчивый элемент пережить смену менее защищённых презенсов. То, что прекрасная статья Хадзидакиса „К образованию презенса в новогреческом“ на бесчисленных примерах показала для новейших этапов развития, проявляется уже у Гомера и даже до Гомера».

Обратная, негативная сторона видна, например, в метрике. Специалисты по метрике, насколько я знаю, обычно не жалуют языкознание вообще и новогреческий в особенности, уж не говоря о его диалектах. Вместо этого довольствуются общим мнением, что в поздней античности повсюду количественный принцип стихосложения исчез и уступил место «византийскому» тоническому стиху, от которого ведёт начало современная техника. Однако, во-первых, современная техника, скажем, народных песен, одновременно и силлабическая, и акцентная; а во-вторых, из упомянутой статьи Зайлера мы знаем, что существуют диалекты, где количественно-акцентный принцип если и действует, то при особых условиях, — но я что-то не слышал, чтобы богатую народную поэзию именно этих диалектов привлекали для изучения античного произношения (например, геминат) или метрики.

Значит, и в греческом должно действовать то, что Э. Лёфстедт сказал во введении к своему комментарию на Паломничество Этерии: «Даже современные романские языки, которые в значительной мере восприняли наследство народной латыни, соответственно, могут иногда давать неожиданный ключ к объяснению древнелатинских слов и выражений». И Лёфстедт тут же напоминает о засвидетельствованном у Луцилия латинском demagis, которое Лахманн в первом приступе конъектурального бешенства вычеркнул, пока Ф. Диц не сопоставил его с испанским demás и тем самым не объяснил.

Такое игнорирование новогреческого тем более обидно, что он во многом ближе к древнему языку, чем романские — к латыни. К тому же, в отличие от латыни, греческая литература на заре своей письменной традиции — это литература диалектная, и греческая поэзия остаётся таковой даже в эллинистическую эпоху (пусть и в изменённом виде) — вплоть до византийских поэтов и даже дальше. Правда, «гомеризирование» уже в эллинизме никак не было привязано к живому тогда диалекту — поэтические глоссы это отдельная история, — но внутри письменного греческого дифференциация куда сильнее, чем в латыни, которая изначально опиралась на один диалект, сильно расширившийся, и чей «поэтический язык» гораздо менее пёстрый, чем греческий. Эту разницу между двумя культурными языками, кстати, знали уже античные авторы, см. Квинтилиан, Inst. 1, 5, 29. Но если значительные остатки древних диалектов сохранились — хотя бы дорийский и ионийский живут до сих пор, — мы не можем заранее, положившись на принцип песочных часов, отвергать помощь, которую нам могут оказать цаконийский, понтийский и в меньшей степени другие идиомы, — тем более что даже диалекты, явно восходящие к койне, всё равно сохранили хоть несколько реликтовых слов, которые можно использовать. Ведь и оскско-умбрский оставил вполне почтенные следы в словаре диалектов, на которых сейчас говорят на его территории, и ни один специалист по древнеиталийским языкам не может их игнорировать. При этом оскско-умбрский был куда дальше от латыни, чем греческие диалекты друг от друга, так что в Италии даже в лексике интерференции менее вероятны; но, в отличие от греческих диалектов, оскско-умбрский никогда не имел сколько-нибудь заметного влияния именно на латинский поэтический язык, так что для языка Вергилия его знание даёт немного. В греческом же, как сказано, всё совсем иначе: до примерно 400 г. до н.э. у нас вообще только диалектная поэзия, а позже, по сильной традиции александрийцев, рядом с её более или менее искусственным продолжением идёт «обогащение» поэтического языка глоссами из самых разных диалектов, которые эти филологи-поэты собирали в ходе работы над текстами.