Его сокрушительные аргументы столь же импозантны и длинны (800 страниц!) как его собственное имя. Это самая исчерпывающая работа о греческом произношении из когда-либо написанных.

Попытки мистера Шори очернить преподавание в моей alma mater (ἡ τροφὸς μήτηρ μου), Афинском университете, настолько прозрачны, что я просто предоставлю слово самому себе: «В прошлом году я посетил занятия мистера Шори, и в течение целого часа там не прозвучало ни одного греческого слова — ни случайно, ни намеренно; единственное, что происходило, — это неловкий пересказ туда-сюда между учителем и классом. А когда один студент спросил, как произносится то или иное греческое слово, мистер Шори ушёл от ответа, сказав, что произношение греческих слов его не касается. И мне тогда показалось, что учитель там был абсолютно лишним, потому что любой член группы, имея под рукой грамматику, словарь и готовый перевод, мог бы справиться с этим не хуже его самого».

Ограниченность познаний мистера Шори и мистера Тайера в древнегреческом неизбежно замыкает их в рамки заурядных университетских учебных курсов, а их знания — по большей части вторичны. Без тесного знакомства с современным греческим языком и литературой они, по сути, гроша ломаного не стоят, поскольку мистер Шори, к примеру, даже не способен вымолвить ни слова по-гречески в ответ на моё обращение к нему на греческом (которое я, замечу, произнёс медленно и очень отчётливо).

Господа Шори и Тайер, возможно, и способны понять грамматические формы и структуру какого-нибудь сложного отрывка у Платона или Демосфена; они даже способны уловить какой-то разбавленный смысл из ещё более разбавленного перевода. Но лучшая часть греческого языка, как, впрочем, и любой другой литературы, вообще не поддаётся переводу. А прочитать изящный отрывок у этих или других греческих авторов с настоящим греческим тоном и чувством они не в состоянии. И потому они не способны оценить ни тонкость и изящество греческой мысли, ни эстетическую сторону греческого ума, которая стоит за этими бездушными буквами. Причина проста: они никогда не учили греческий как настоящий живой язык — через слух и голос. Следовательно, они не мыслят на нём и, что гораздо важнее, не чувствуют его. А ведь именно это чувство и стремится пробудить в студенте движение за преподавание греческого как живого языка в Греции. И если это чувство так и не будет достигнуто, то вся предшествующая грамматическая зубрёжка окажется пустой тратой сил.»