Вопрос произношения на самом деле маловажен. Однако поскольку его постоянно выдвигают на первый план в этом споре, обойти его вниманием нельзя. Филологическую сторону вопроса мы разбирать не будем. Общеизвестно, что мы не знаем, каким в точности было произношение Софокла или Демосфена. Среди филологов есть также небольшое расхождение во мнениях относительно того, когда именно вошли в употребление гласные звуки, характерные для новогреческого. Но большинство согласны в том, что произношение, описанное во введении к грамматике греческого профессора Гудвина, гораздо ближе к речи древних, чем то, что мы слышим в Афинах сегодня. Тезис, что это произношение приятнее на слух, вероятно, сочтут не более чем делом личного вкуса и привычки. Я слушал лекции о греческих трагиках в Афинском университете и свободно общался там со студентами-филологами. Ни разу не довелось мне встретить студента-грека, который обладал бы хотя бы минимальным чувством словесной мелодики греческой поэзии и был способен читать Пиндара и Эсхила метрически. Невозможно отрицать, что однообразие новогреческой фонетики серьезно обеднило бы (если не уничтожило вовсе) музыку гласных обертонов беглой греческой речи. Впрочем, как я уже сказал, произношение — вопрос второстепенный. Если новогреческий действительно обладает большой внутренней образовательной ценностью или значительно облегчает овладение древнегреческим, по-видимому, нам следовало бы отбросить наши личные пристрастия и смириться с утратой богатых гласных созвучий Гомера, Пиндара и Эсхила. Поэтому подлинный предмет спора заключается в ценности новогреческого языка.