Единый и неделимый… греческий

Совершенно случайно попался мне на днях на просторах сети сборник блестящих статей замечательного греческого филолога-классика и лингвиста Анастасиоса-Фивоса Христидиса (1946–2004) Γλώσσα, πολιτική, πολιτισμός («Язык, политика, культура», 1999). Это тот самый Христидис, под редакцией которого вышла в своем время та самая бетонная плита A History of Ancient Greek: From the Beginnings to Late Antiquity (Cambridge, 2007). А эта вот книга совершенно удивительная. Статьи написаны с редким сочетанием академической строгости, остроумия и почти сократической иронии. Через весь сборник проходят несколько больших тем: язык и национальная идентичность, языковая политика, образование, мифология греческой исключительности. Но больше всего меня зацепила эта тема: последовательное и очень смешное разрушение мифа о «едином и неизменном греческом языке».

Сразу оговорюсь: Христидис вовсе не отрицает исторической преемственности греческого языка. Он же не безумец. Наоборот, он постоянно подчеркивает ее, но его раздражает превращение этой преемственности в идеологический догмат, в представление о том, будто существует один и тот же греческий язык, непрерывно существующий со времен линейного письма B, а вся история сводится лишь к накоплению новых слов. Разбирает он этот миф буквально по винтикам.

Один из любимых аргументов языковых консерваторов таков: греческий уникален, потому что, в отличие от латыни, никогда не распался на отдельные языки. Христидис отвечает элементарной исторической справкой. Западная Римская империя рухнула уже в V в., а Восточная (Византия) еще почти тысячу лет оставалась грекоязычным государством с единой администрацией, школой, церковью и литературной традицией, сознательно поддерживавшей классическую (аттическую) языковую норму. Именно эта историческая непрерывность и удерживала определенное литературное (и, ближе к центрам, коммуникативное) языковое единство. Там же, где греческие говоры столетиями «бесхозно» существовали вне этого культурного пространства, например, в Каппадокии или Южной Италии, различия становились куда более радикальными. Прямое следствие: для периода от поздней эллинистической эпохи до XI в. н. э. (когда, по мнению Христидиса, новогреческий уже, вероятно, сформировался) практически нет письменных свидетельств разговорного языка: письменная традиция целиком под властью классицизирующей формы. Только с XII в. появляются первые образцы литературы на разговорном языке эпохи.
То есть причина долговременного «единства» нааходится не в мистической природе самого языка, а в совершенно конкретной, причем политической истории.

Ещё интереснее его постоянный простой вопрос, который он словно задает своим оппонентам: «Если это действительно один и тот же язык, почему тогда мы пользуемся переводами?» Почему современный грек не читает Платона или Фукидида так же свободно, как газету? Почему древние тексты требуют комментариев, словарей, а нередко и переводов на новогреческий? Почему слова οὐσία, ὥρα или ἀπαλλάττομαι систематически понимаются неправильно, если воспринимать их в современных значениях? Христидис вовсе не говорит, что преемственности нет. Он просто показывает: между исторической преемственностью и утверждением, будто «это один и тот же язык», лежит огромная дистанция.

Не менее язвительно он разбирает выступления и знаменитый словарь Бабиниотиса. Тот пишет, что современный грек «при должном руководстве» способен понимать Ксенофонта или Плутарха. Христидис замечает: если вам уже приходится писать «при должном руководстве» и «более или менее», вы сами признаете существование огромной языковой дистанции. Почему бы просто честно не сказать об этом?

Или другой пример. Всем давно известно от самих древних еще, что греческий алфавит был заимствован из финикийского. Бабиниотис этого не отрицал, но пытался смягчить вывод, предполагая, что сама семитская письменность, возможно, восходит к критским системам письма. Христидис с убийственным сарказмом замечает, что такой логикой скоро и финикийский алфавит окажется греческим.