«Юстиниан и Комнины без труда поговорили бы друг с другом». Правда?

Есть один удивительно живучий миф.

Когда речь заходит о византийском языке, обязательно находится человек, который уверенно говорит:

— Ну, это же один и тот же народ. Конечно, Юстиниан (VI в.) и Мануил Комнин (XII в.) спокойно поговорили бы друг с другом. Они ведь говорили на живом народном языке.

Признаться, меня, филолога, всегда удивляла эта уверенность.

Во-первых, мы почти не знаем, как именно звучала повседневная разговорная речь ни при Юстиниане, ни при Комнинах. Она доходит до нас лишь косвенно – через письменные тексты, которые неизбежно подвергались влиянию книжной традиции. Во-вторых – и это куда важнее, – сама постановка вопроса неверна.

На эту тему кстати есть замечательная статья Нотиса Туфексиса «Diglossia and register variation in Medieval Greek». И ее главный вывод собственно такой:

В Византии не существовало двух герметичных языков – «классического» и «народного». Но не существовало и одного-единственного «живого византийского языка», на котором все говорили одинаково.

Существовал континуум регистров. От почти безупречного аттикизма — до повседневной разговорной речи. И образованный византиец всю жизнь существовал сразу в нескольких языковых измерениях. Один язык он усваивал у матери. Другой – в школе. Третий изучал, читая Гомера, Демосфена, Платона, Фукидида и отцов Церкви. Четвертый – составляя официальные документы. Пятый – в переписке с друзьям. Условный образованный византиец постоянно переключался между этими регистрами.

Поэтому спор в духе:

— При дворе говорили на классическом греческом!

— Нет, при дворе говорили на среднегреческом!

напоминает спор о том, на каком языке современный профессор разговаривает: на языке научной статьи, университетской лекции, заседания кафедры или семейного ужина.

Ответ зависит от ситуации.

Но есть и еще одна мысль Туфексиса, которая, кажется, разрушает сразу два популярных мифа. Высокий язык не был родным ни для кого. Его никто не получал «с молоком матери». Ему учили годами.

И именно поэтому невозможно всерьез утверждать, будто византийский двор просто «разговаривал на классическом греческом». И столь же странно утверждать обратное – будто вся византийская элита существовала исключительно в пространстве живой разговорной народной речи своего времени. Она жила сразу в нескольких регистрах.

Именно это и называется диглоссией.

А теперь вернемся к нашему Юстиниану. Мог ли он побеседовать с Мануилом Комнином, к примеру?

Наверное, вопрос должен звучать иначе: «В каком регистре?» Если речь идет о книжном, тщательно выученном языке образованной элиты, собственно литературном аттическом, то да: между ними действительно существовала мощная традиция, сознательно поддерживавшая преемственность. Спасибо, классический аттический!

Если же речь идет о бытовой разговорной речи – вот тут у нас гораздо меньше оснований для уверенности. За пять с лишним столетий язык неизбежно менялся. И никакой компетентный лингвист не станет уверенно утверждать, что Юстиниан и Мануил Комнин без малейших затруднений обсудили бы последние новости из Константинополя на народном языке. Это станет утверждать разве что какой-нибудь историк. Да и то не всякий.

Таким образом, я, к примеру, вряд ли бы смог бы иметь содержательный разговор с Иоанном Грозным, потому что живой русский язык слишком далеко «ускакал» от его времени, а, с другой стороны, я уже вырос не в традиции диглоссии, которая позволила бы мне с ним поговорить худо-бедно на том же ц.-сл.

История языка вообще удивительно неблагодарный материал для эффектных мемов. Стоит только появиться красивой и стройной схеме, как обязательно находится какой-нибудь византийский текст, который с удовольствием ее ломает.

Наверное, именно поэтому заниматься историей греческого языка так интересно. Жаль, что сюда западают иногда политические темы, но уж куда без этого?

Leucomustaceus

#graeca