25 августа исполнилось 250 лет со дня смерти философа Дэвида Юма (26.04.1711 – 25.08.1776), центральной фигуры Шотландского Просвещения, главного праотца и предтечи будущего позитивизма, неопозитивизма и всей англо-американской аналитической философии. И на самый поверхностный, и на самый проницательный взгляд философские взгляды Дэвида Юма настолько далеки от христианского мировоззрения, насколько это вообще возможно, а лично я в свое время просто заставлял себя читать его тексты, благо они очень легко написаны, как и полагается автору, на сто процентов порожденному веком т.н. Просвещения, когда философия превратилась в род изящной словесности и салонной публицистики. Но если очень внимательно присмотреться к наследию Юма, чему достаточно способствует обаяние его добродушной и рассудительной личности, то, как это нередко бывает в подобных случаях, в арсенале его идей можно найти весьма полезные и удачные даже для теологической полемики. Во-первых, именно Юм был тем на редкость последовательным мыслителем, который довел основные интенции британского эмпиризма до логического конца, придя к тому, что если единственным критерием познания является опыт, сам по себе всегда относительный, то у нас нет не только безусловного знания о внешнем мире, но и о самих себе, ибо наше “эго” в таком случае это лишь случайный “пучек восприятия”, порождающий иллюзию стабильного субъективного существования. Иными словами, Юм показал тот тупик последовательного эмпиризма, о котором мог давно предупредить любой “континентальный” рационалист: если в нашем сознании нет изначально данного, собственного познавательного начала, независимого от опыта, т.е. того самого разума, то никакое полноценное познание о мире невозможно и наше собственное эго оказывается более чем иллюзорным. Во-вторых, именно Юм также довел до логического предела секулярную эмансипацию этики не только от религии, но и от онтологии вообще, утверждая, что любые высказывания относительно должного никак не обязаны следовать из высказываний относительно сущего: т.н. “гильотина Юма”. Таким образом, Юм полностью освободил этику от какого-либо детерминизма, включая все виды секулярного натурализма, социологизма и экономизма, но вопрос о том, почему именно я должен себя “хорошо вести” по отношению к другим людям и, вообще, почему я кому-то что-то должен, так и повис в воздухе, ибо откуда в моей голове сама идея какого-либо долженствования? И, в третьих, именно Юм, вроде бы наследующий традиции британской политической мысли с ее пессимистическим взглядом на человека, как на эгоистическое животное, готовое в естественном состоянии вести вечную войну “всех против всех”, вдруг заявил, что именно по природе человеку свойственны не только негативные, но и вполне позитивные устремления, например, банальная благожелательность (benevolence) к другому человеку, позволяющая людям сосуществовать друг с другом без каких-либо иных, своекорыстных мотивов. Но Юм не объяснил, откуда именно в человеке существует это свойство, равно как он не утруждал себя объяснением, откуда появилось само мироздание. Именно эти три идеи, но далеко не только они, сделали Юма своеобразным трикстером от Просвещения, хотя он всего лишь пытался довести до логического конца те мировоззренческие тенденции, которые стали мейнстримом Модерна. Кстати, в этом году вышел новый перевод посмертно изданной работы Юма «Диалоги о естественной религии» с большим предисловием самого переводчика – А.В.Апполонова. Эта книга даже для последней четвери XVIII века была столь экстремальна, что главный ученик и интеллектуальный наследник Юма, тот самый Адам Смит, отказался ее публиковать. Хотя сам Юм вовсе не претендовал ни на какую революционность и лишь пытался честно изложить то единственно возможное понимание религии, которое следует из той картины мира, где “Разум есть и должен быть только рабом страстей”, ибо ничего, кроме страстей, у нас нет.