Неприрученная мысль

Почему социальные науки появились и обособились друг от друга так поздно?

В основе любой науки лежит принцип методологического детерминизма (наука=закономерности с претензией на предсказательную силу) и так или иначе варьируемые законы сохранения, которым в истории физики предшествовал галилеево-ньютоновский принцип инерции. Судя по всему, науки об обществе стали возможны лишь тогда, когда в истории самого общества сложились объективные механизмы воспроизводства и легитимации социального порядка, а по мере его дифференциации дифференцировались и науки.

Ясно, например, что экономика оформляется в отдельную дисциплину параллельно с автономизацией экономики как социального универсума, которая в ходе политического конструирования рыночного хозяйства (в Англии начала XIX века) стала самой себе законодательствующей: бизнес есть бизнес. До появления рынка экономические отношения были растворены в личных, семейных, политических и культурных связях между людьми.

Экономика была, во-первых, анонимной, во-вторых, нуждалась в постоянных человеческих усилиях по восстановлению все время рискующих прерваться личных контактов и личных зависимостей – скажем, при обмене подарками, когда подарок требует ответного подарка и т.д. Такая анонимная экономика чем-то похожа на костер в архаичном сообществе, который приходилось поддерживать днем и ночью. Тогда как рынок вместе с параллельно усваиваемыми рыночными диспозициями («рациональностью») – это само-поддерживаемое хозяйство, которое уже самих людей заставляет подчиняться своим законам. Как тут не уверовать в «экономический детерминизм»?

Примерно то же самое происходило в XVII–XIX веках при постепенном переходе от средневекового «государства» как королевского дома или княжеской вотчины (как, несомненно, воспринимали свою страну, которая в то время только становится единой страной, Иван III и Иван IV) к современному бюрократическому государству. Такие процессы и стали фоном позднего, но прежде немыслимого и не очень-то нужного появления социальных наук (в их отличии от социальных и политических идей философов, богословов, поэтов минувших эпох).

Курочка и картошка с лисичками

Давно не было кулинарных постов) К научным вернёмся попозже))
А сегодня -- рецепт:
Режем картошечку, перемешиваем с кинзой, тонко нарезанным красным луком, помидорами и лисичками.
Посыпаем пряностями по вкусу и выкладываем на смазанный оливковым маслом противень на веточки тимьяна. Сверху -- курицу, тоже смазанную маслом, солью, пряностями.
При запекании следим за степенью готовности, чтобы не упустить момент, когда курица и овощи подрумянятся, но еще не пересохнут. Лично я люблю добавить после приготовления зелёный горошек.

Была ли религия опиумом для народа?

Социальная история религии говорит, скорее, об обратном. Народные классы всегда были слишком близки к земле (во всех смыслах слова) и слишком обременены заботами мира сего, чтобы понимать и любить трансцендентного Бога и проникнуться проповедью о том, что «не хлебом единым жив человек». Скотоводу, землепашцу, рыбаку было куда понятнее и нужнее магическое и языческое мировосприятие. Задобрить местного духа, чтобы в реке неподалеку ловилась рыбка большая и маленькая – это да, это было нужно и понятно.

А проводить по два часа в неделю в храме на сложных по структуре и содержанию службах? Находить время на утренние и вечерние молитвы каждый день? Поститься три четверти дней в году (что для народных классов фактически означало бы отказ от восстанавливающей физические силы белковой пищи)? Наконец, по слову Христа, не заботиться о завтрашнем дне и не копить сокровище на земле?

Нестранно, что именно народная среда всегда была наиболее трудно проницаема для христианской или иудейской проповеди. Фома Аквинский писал, что крестьянин – наименее религиозный тип человека. Реальное значение этимологической связи слов «крестьянин» и «христианин» было сильно преувеличено славянофилами. Иудаизм и христианство распространялись преимущественно в городах и в основном среди высших слоев общества, на чьи деньги, в частности, и были построены многочисленные монастыри и храмы на Руси времен Владимира Мономаха. Упомянутый Фома Аквинат был сыном графа, Сергей Радонежский был из боярской семьи, Серафим Саровский – из семьи небедных купцов, большинство святых отцов – из аристократических фамилий, благодаря чему многие из них и смогли получить прекрасное образование.

Бедняк, всерьез утешающийся фантазией о будущем рае как о вечной базе отдыха – редкое явление в реальном обществе и в его реальной истории. 90е годы в очередной раз показали, что такого рода обезболивающее материально и культурно неимущие классы находят не в евангельских заповедях блаженства, а у ведуний, тарологов и колдунов, оказывающих оккультные услуги по сходной цене.

Подробнее см. Вебер М. "Хозяйство и общество" (глава по социологии религии), Бурдьё П. "Генезис и структура поля религии" и др.

Дорогие друзья!

В четверг, 24 сентября, состоится моя лекция в библиотеке Академии наук: https://mediomodo.ru/kulikov-msk-okrasote
Поговорим о тайне красоты и ее социальной истории.
Как возникает эстетический опыт, почему он не универсален и вечен? Чем отличается эстетика профессора от эстетики крупного предпринимателя? Об этих и иные интересных вещах побеседуем в четверг. Приглашаем всех присоединиться: будет красиво!)

Ничего не дано, все конструируется

Как наука социология описывает (социальные) факты и закономерности, имеющие место независимо от воли и сознания отдельных людей и позволяющие делать прогнозы. Если же они независимы от индивидуальных сознаний, значит не могут быть даны им непосредственно в своей объективной истине, а, наоборот, остаются непрозрачными для сознания – «как вещи», по формулировке классика.

Потому ничто данное сознанию заранее, не может быть научным фактом или проблемой. Социальные проблемы не равно социологические.

Социальный мир переполнен такими донаучными проблемами и пред-сконструированными объектами, которые было бы соблазнительно просто и часто выгодно принять в качестве научных. Общество как бы само указывает, что и как в нем нужно описывать, и обычно готово поощрить того, кто его послушается. Но тогда наука теряет себя. В обществе и до науки есть проблемы молодежи и, наоборот, старости, проблемы отношений между полами и между поколениями, проблемы определения «элиты», «среднего класса» или, например, «рациональности» и др.

За определение того, кого считать молодежью, элитой, что есть рациональное поведение, и т.д., в обществе идет постоянная борьба: пассивно принимая эти конструкты в качестве научных, социолог включается в эту борьбу вместо того, чтобы ее изучать. При столкновении с этими конструктами научно спросить себя о социальных условиях их производства, о том, кто, с какими ресурсами и интересами включен в борьбу за их определение, по каким неписанным правилам она ведется и т.д. Это был бы переход от заранее данных социальных конструктов к контролируемому научному конструированию объекта исследования.

Почему «трудно быть Богом»?

Действительно, ведь Стругацкие ставят своего героя в такое положение, когда ему ничего не трудно сделать с целым человечеством: машинка начеканит сколько угодно золотых монет, сверхсовременная наука справится с любым стихийным бедствием или эпидемией, и даже нравственные болезни могут быстро искоренить «гипно-стимулирующие излучатели». То есть представим, что человек наделен неограниченной силой – что сила денег, сила научного знания и техники, даже нравственные силы его практически не ограничены. Такого на деле никогда не будет, но пусть даже так… и все равно он оказывается бессилен перед подлинной человеческой бедой.

Иногда книги Стругацких или Лема читают как футурологический гимн техническому прогрессу, но вообще-то в них ставятся художественные эксперименты, показывающие, как мало может сделать для человека какая-либо сила – даже сила нравственной воли.

Богом быть трудно, потому что трудно верить в человека, видеть в нем человека, доверять ему, несмотря ни на что. Трудно потому, что вся безмерная власть Бога – это власть жертвенной любви, а кто доверяет людям, принимает и последствия.

Почему стратификация и неравенство не одно и то же?

Часто можно услышать, что стратификация и неравенство – синонимы, отсюда такие терминологические ляпы, как «стратификация по Марксу» или «стратификация по Бурдьё», хотя термин (вернее – метафора) «стратификация» принадлежит вполне конкретному Сорокину: у Маркса или у Бурдьё его не было и быть не могло. Геологическая метафора стратификации, уподобляющая социальные слои слоям почвы – лишь одна из интерпретаций неравенства, далеко не бесспорная и не общепринятая.

Теория стратификации сознательно создавалась в США 70 лет назад как либерально-консервативная и антимарксистская: общество изображается в ней не пространством жестких классовых антагонизмов, как у Маркса, а не знающим конфликтов и глубоких разрывов континуумом плавно переходящих друг в друга уровней дохода, уровней образования и т.д.

Как будто из того, что нет четких границ между богатыми и бедными, следует, что богатство и бедность относительны и условны. Причем, среди факторов стратификации Сорокин называл не богатство, а доход: разница понятна. Из этого выходило, что иерархия страт в целом отражает иерархию заслуг, что в ней каждый может за счет своих усилий переместиться и наверх, и по горизонтали (отсюда педалирование темы социальной мобильности и социальных лифтов), а спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Своеобразная классика американского консерватизма.

В чем главные отличия от Маркса и Бурдьё? Для Маркса глубокое классовое неравенство обусловлено объективными отношениями собственности на средства производства, закрепляющихся также в неузнанно-признанном виде идейных, культурных, политических различий (в том числе – учебных и профессиональных заслуг). Для Бурдьё и классы, и страты – донаучные понятия: реальны структуры социального пространства, закрепляющиеся исторически в объективности неравного распределения различных форм капитала и в субъективности применяемых к нему схем восприятия и оценивания. Социальное пространство – условие возможности политического и символического конструирования классов, но последние никогда не существуют и не возникают сами собой.

Сентиментальность и жестокость

У Семенова в «Мгновениях» замечательно сказано: «Крюгер подумал, что Кальтенбруннер, как все жестокие люди, предельно сентиментален».

Действительно, жестокость и сентиментальность соседствуют на всех уровнях: начиная с уличной шпаны и мелких уголовников с их вечными оправдательно-жалостливыми песенками про маленького мальчонку («По приютам я с детства скитался…») и вплоть до разных Кальтенбруннеров, любивших время от времени демонстративно «пожалеть» и «простить» кого-нибудь из своих безопасных недругов. Не составляют исключения и интеллектуалы: Иван Карамазов затевал бунт против Бога и культуры, ссылаясь на "слезки" замученного ребеночка, используя эти слезки как философско-нравственное оружие.

Пушкин отмечал, что формула деспотизма – это жестокие законы + изнеженные нравы. Нет нужды много говорить о том, как утонченность жизненных наслаждений высшего света, готового умиляться маленьким животным, нежному голосу поющей барышни и трудам просветителей сочетались с безжалостностью знати к униженным крестьянам и готовностью самим без конца унижаться друг перед другом и перед царем.

В чем тут дело? В том, наверное, что сентиментальность – в отличие от любви – это форма самолюбования, любования не тем прекрасным, что есть в людях и в мире, а своим собственным состоянием умиления. Это отличный способ не ощущать чужое страдание, переключаясь с него на театральное наслаждение душевной мукой, слезами, нравственным протестом, которые вызывает в нас это страдание. Это удовольствие быть жертвой, которая ни в чем не виновата и никому не сочувствует: она же жертва. Это высокомерие жалости к людям, будто к больной бездомной собаке, которую жалко, но помочь которой все равно нельзя, а приближаться опасно. Словом, не ошибся генерал Крюгер.

Научный стиль письма

Ясный стиль обманчиво привлекателен, как бесплатный сыр в мышеловке. Если книга или статья написаны просто и понятно, значит, они ничего нового нам не сообщают, а переводят на наукообразный язык то, что мы и так "знаем" на уровне обыденного разумения и стереотипов.

Возьмем «понятные» тексты Сорокина о социальной мобильности, в которых общество предстает простой двумерной лесенкой, по которой индивиды и группы двигаются вверх-вниз и по горизонтали. Дело в том, что эта простая лесенка и так есть в сознании любого социализированного человека – и читателю приятно, и книга продается. Одно худо: реальное общество в сто раз сложнее. Или общие рассуждения Арона о том, что «тоталитаризм» держится на вере и страхе, когда этот журналистский лозунг Арон изящно соединяет с терминами Монтескьё. Или книги Аджемоглу и Робинсона, смело рассекающих про американскую «молодежь» или выходцев из «среднего класса», даже не задаваясь вопросом о том, кто это такие.

Все это эмоциональные словеса, останавливающиеся на полпути между наукой и обыденной речью, имитирующие эмпирическую обоснованность при почти полном отсутствии обращения к эмпирическому материалу. Разрыв с обыденным языком столь же необходим ученому, как и разрыв с донаучным опытом социального мира.

Поэтому стиль ученого должен мучить обыденное воображение, заставлять мысль двигаться не по привычной траектории. Мыслить, например, не об «элите», а о структуре поля власти, не об «интеллектуалах», а об агентах, занимающих подчиненное положение в поле власти и в разделении труда по господству и т.д. Поэтому трудно читать Маркса, Вебера, Бурдьё.

Мои любимые примеры: «Люди делают то, что действительно делают, потому что думают, что делают не то, что делают, и потому что они думают, что делают лишь то, что думают». Или «Дескрипция объективированной субъективности предполагает дескрипцию интериоризированной объективности». Мои фавориты)

Школа Бурдьё сегодня

К сожалению, с научными и философскими школами ныне дело обстоит неважно. Ученики Бурдьё не исключение: его дело продолжают, скорее, отдельные выдающиеся последователи, чем школа.

Познакомимся с некоторыми из них:

Ф.Лебарон, глава европейской ассоциации социологов, разрабатывает "экономическую социологию" Бурдьё. Его результаты группируются вокруг механизмов символической власти в сфере экономической политики, участия экономистов в политическом конструировании рынков и социального мира в целом.

П. Шампань занимается социологией политики и СМИ, на русском есть его известная книжка о конструировании "общественного мнения".

Ж. Сапиро разрабатывает социологию поля литературы и идеи Бурдьё в области гендерной социологии. С ней сближается П. Казанова, изучающая «мировое литературное пространство» как иерархическую структуру с Парижем во главе.

М. де Сен-Мартен развивает методологию исследования полей, ей принадлежат выдающиеся работы по истории государственной знати, показывающие, как старые аристократические элиты конвертируют свой капитал в современные формы власти, сохраняя позиции в поле власти.

Л. Вакан -- возможно, самый знаменитый ученик Бурдьё, развивающий его идеи и методы в США, важны его исследования в области социологии политики и социологии города, увидевшие свет буквально в последние годы.

Российские последователи Бурдьё Н.А. Шматко и Ю.Л. Качанов занимаются преимущественно социологией науки, во многом опирающаяся на Бурдьё Г.А. Чередниченко -- социологией образования.

Длинная тень Дон-Кихота

Занятно все-таки, что длинную тень Дон-Кихота из многих рыцарей печального образа, чье сумасбродное благородство так неудобно и враждебно спокойному, рациональному, узаконенному сумасбродству «нормальных» людей, всегда сопровождал смех. Это, вроде бы, понятно, но просто ли ответить, почему, например, «Горе от ума» или «Физики» Дюрренматта – это комедии, не говоря о смешных (?) произведениях Гоголя или Чехова? Чем Чичиков не Дон-Кихот, этот странствующий рыцарь, сражающийся во имя прекрасной дамы Копейки! А Лев Толстой с его «весь мир погибнет, если я остановлюсь»? Воображаемые рыцари совершают воображаемые подвиги, а заканчивается все это реальными несчастьями: унижения, побои, впустую растраченные и оборванные жизни.

Как ни крути, а Дон-Кихот – больной человек, и самоотверженное рвение его никому не приносит ничего хорошего. И все же зло всех мастей всегда держалось на человеческой «нормальности», а бивших Дон-Кихота и потешавшихся над ним «нормальных» людей вспоминают только потому, что нелегкая свела их с хитроумным идальго. Его самого не забудут, о нем спорят, его любят. Кстати, а почему он хитроумный? Прямо как Чацкий, Чичиков, гениальный Мёбиус и все прочие…

В сумасшедшем доме можно быть только сумасшедшим – то есть воображаемым и смешным – рыцарем. А вовсе не быть рыцарем нельзя, «потому что либо Прогрессоры, либо нечего Земле соваться во внеземные дела». Прогрессоры ведь тоже Дон-Кихоты, неизбежно уподобляющиеся тем, кого хотят самоотверженно и без их желания спасти... Смех всегда противостоял пошлости, комедия – то, что позволят Дон-Кихотам оставаться Дон-Кихотами, мучимыми, страстными, но ироничными к себе и другим, «ибо слава судьи сурового ничем не лучше славы судьи милостивого».

Почему оппозиция качественных и количественных методов устарела и чем ее заменить?

Противопоставлять качественное и количественное в работе социолога ошибочно не потому, что одни методы надо дополнять другими (это чаще всего ведет к сумятице), а по более значительным причинам:

1. Не существует «сырых», «чисто количественных» данных: непосредственная данность – иллюзия. Существуют только конструкты, среди которых нужно различать социальные и научные. Нет ничего наивнее, чем строить статистическую таблицу на основе заранее готовых различий по возрасту, полу, профессиям, уровню образования и т.п. Все это конструкты социальные и политические и перенимать их в «количественных» методах – значит не замечать, что общество и государство уже дали им свою «качественную» интерпретацию. Научное значение имеет не различие качественного и количественного, а различие спонтанного принятия донаучных конструктов (например, классификатора профессий) и сознательного построения конструктов (например, поля власти) – проверяемого и контролируемого ученым.

2. Конструктом являются и результаты применения таких «качественных» методов, как интервью, так как оно – продукт социальных отношений между ученым и интервьюируемым: во-первых, разницы в их социальном положении, в объеме капитала, во-вторых, искусственности самой ситуации интервью, приглашающей агента «выйти из игры» и поразмыслить о ней. Социолог обязан включать социальные условия интервью в объект исследования, для этого прибегая к статистике и «количественным» данным.

3. Любая «количественная» процедура предполагает «качественные» предпосылки (в операционализации, кодировании и пр.), и любая качественная интерпретация предполагает суждения о количестве, на что ясно указывают в ней слова «типичный», «преобладающий», «редкий» и т.п.

4. Искусственное противопоставление качественных и количественных методов обусловлено структурой поля социальных наук, а не структурой научного исследования. Имею в виду различие между теми, кто умеет строит математические модели, владеет матстатистикой, но больше не умеет почти ничего, и теми, кто полжизни читал Гарфинкеля и Шюца, а математику знает плохо и т.д. Подчеркивать некие преимущества конкретно качественного или количественного метода – значит пытаться ненаучно монополизировать научность, поднять в цене свои компетенции, принижая те, которых лишен.

Несколько дней в сочинском санатории.
Что удивляет, причем приятно?
Во-первых, тишина: ни в самом санатории Кристалл, ни вокруг не слышно моторов, громкой музыки, шумных разговоров – только неистовые цикады, но их стрекот не механический, не грубый и не утомляет слух.
Во-вторых, реликтовые растения: в здешних лесах и заповедниках есть, например, тисы, которым под 2000 лет))
Словом, тишина, заполняемая только неспешными волнами, цикадами и ароматом южных трав очень способствует отдохновению души. Хотя находится время и на статьи с занятиями, так что скоро вернемся к философским и социологическим постам: темы копятся)

Научное построение vs социальные конструкты: классы "на бумаге"

Когда социолог в духе обыденного здравого смысла описывает социальную категорию: класс, группу, профессию и т.д. – как простое множество индивидов, обладающих схожими признаками, вроде уровня дохода, он, по выражению Бурдьё, конструирует лишь класс или группу «на бумаге». Группы, классы и т.д. не существуют сами по себе. Существуют объективные социальные различия – неравное распределение разных форм капитала в многомерном социальном пространстве. Чем ближе индивиды в этом пространстве, тем проще объединить их в реальную группу, но это объединение всегда требует материальной и символической борьбы и не происходит само собой.

И ученый неизбежно включается в эту борьбу, когда реляционному определению социального пространства предпочитает будто бы заранее готовые множества индивидов, на которые можно показать «просто рукой», как говорил Платон. Так поступали, например, американские социологи 90х, когда предлагали «критерии» таких мифических сущностей, как «низший класс», «элита». На деле этот «низший класс» – яркая идеологема, напоминающая научный термин – объединял без разбора безработных, матерей-одиночек, чернокожих, людей без образования (особенно – в работах Петерсона и Дженкса). Словом, всех, кто самим свои существованием в США ставит под сомнение национальный миф об «американской мечте» и воспетой Беллом меритократии.

Мораль сей басни: построение социального пространства как невидимой системы отношений вместо наивного указания на множества индивидов не только рабочая модель и программа исследований, но и способ уберечь науку от включения в воспроизводство и легитимацию социальных конструктов.

Полезные тексты -- ниже, в комментариях.

Кто источник власти?

В среде homo academicus вновь и вновь обсуждают вопросы о том, кому принадлежит власть, кто ее источник, кто «суверен»? Эта постановка вопроса в логике поиска первопричины, causa sui, политического перводвигателя остается на уровне трудов Аристотеля и Гоббса. Является ли источником власти лидер, его сила, деньги, харизма и пр., дающие ему возможность приказывать и вести за собой? Или источник власти – сами ведомые, делегирующие ему право вести их? Власть приходит «снизу» или «сверху»?

Все подобные вопросы с их политическим подтекстом исходят из молчаливого отождествления власти с вещью, которой кто-то конкретный может обладать и пользоваться. В действительности обладать властью значит не иметь какую-то невидимую вещь, а вступать в отношение неравного распределения капитала. Власть – чисто реляционная социальная структура, и «источником» ее может быть названо только все общество и его история. Группа создает лидера (нуждающегося в признании, чтобы быть лидером) не больше, чем лидер создает группу, которая чаще всего не может заявить о себе в социальном мире иначе, чем через публичного представителя.

Другой пример: если студенты жалуются преподавателю на коллегу, тот обращается к своему руководителю, затем к декану, а декан в большинстве случаев инициирует беседу с преподавателем, апеллируя к письмам студентов и мнению коллег.

Мы видим здесь целую цепочку легитимации: старшие зависят от младших, которые зависят от них. Студентам нужно, чтобы от их имени заговорил преподаватель, которому нужно, чтобы его слова подтвердил декан, но и декану нужно, чтобы коллеги и учащиеся подтвердили его слова и т.д. Кто же тут «правит», кому «принадлежит» власть? Только самому ансамблю невидимых отношений взаимной зависимости и одновременно борьбы.