Олег Давыдов | Человек после ИИ

Реальность мышления и его имитация

Существует тревожное расхождение между тем, как рассуждают люди и как "думают" большие языковые модели. Модели часто дают ответы, которые совпадают с экспертными оценками. Но это - иллюзия. Эксперт смотрит на задачу и спрашивает: это правда? Это справедливо? Что я пропускаю? AI делает что-то совсем другое: она статистически сравнивает — какие слова я видела раньше в похожих ситуациях? Результаты часто совпадают, но логика — совершенно разная.
Машина дает ответы, выглядит умной и всезнающей, но на самом деле просто вычислила статистические вероятности в текстах, которые в нее загрузили. Когда AI дает ответ, который звучит как человеческое суждение, но на самом деле основан только на лексических ассоциациях и числовых паттернах из данных, на которых она училась.
Почему это опасно? Представьте: AI диагностирует болезнь и совпадает с врачом в 95% случаев. Мы начинаем ей доверять. Но она не понимает медицину — она просто нашла в доступных ей текстах закономерность: кашель + температура = пневмония. Контекст, особенности пациента, редкие симптомы — все это ей в принципе недоступно. Везде одна проблема: мы путаем совпадение результата с логикой и реальным миром. Правильный ответ выглядит как правильное мышление, но это не так. Прежде чем дать AI власть над важными решениями, нам нужно научиться видеть эту разницу.

Опыт и иллюзия

Мы путаем наш собственный опыт с конкретностью и данностью самосознания. Опыт — это не первичное и прозрачное окно в реальность. Он есть форма отношения к миру, сформированная не нами, а эпохой, всем ансамблем идей, случайностей, культурных слоёв, в которых мы случайно и неосознанно оказались рождены.

Опыт как таковой, как чистое переживание вне сознания, невозможен. Почему? Потому что без обработки он сводится к хаосу, к слепому натиску внешних воздействий мира на наши органы чувств. Эти ощущения сами по себе ни знание, ни информация. Они только шум. Чтобы ощущение стало знанием, чтобы оно превратилось в информацию, оно должно быть обработано — но не опытом, не накоплением впечатлений. Оно должно быть обработано вне-опытным Я, тем, что называют самосознанием, но которое само не находится в порядке опыта. Опыт всегда чей-то, который существует до и вне опыта. Природа этого существующего не дана в опыте. Критическое мышление — это способность сделать этот прыжок. Не критиковать, не отрицать, а выступить из порядка опыта и увидеть его как целое. Только из этой точки вне-опытного Я мы можем увидеть опыт (который всегда ограничен, всегда случаен), а структуру самого переживания и сознания. В метафизику.

«Мы живём в техническом мире, поэтому доверяем компьютеру. Сегодня информатика проникла и в наши епархии, где составляют таблицы статистики — частоту месс, количество розданных причастий. Всё это совершенно не имеет никакого значения: только Бог должен вести такого рода счёт, ведь для Него одно единственное подлинное причастие ценнее всех статистик мира»
— Ганс Урс фон Бальтазар, из интервью 1985 года.

Удручающий уровень современных дебатов об ИИ, где каждый блогер мнит себя экспертом, требует обратиться к настоящей классике — к "Новому уму короля" Роджера Пенроуза, книге, которая была написана 35 лет назад, но она остаётся актуальнее, чем сегодняшние спекуляции о "сильном ИИ".
Пенроуз твёрдо убеждён, что никакая машина не способна продемонстрировать нам сознание в человеческом понимании, потому что свойство сознания не проистекает из заданных алгоритмов, и никакая сколь угодно сложно запрограммированная система не даст нам ключа к пониманию того, что есть сознание на самом деле. Его аргументация опирается на два столпа: теорему Гёделя о неполноте любой формальной системы и квантовую механику, показывающую, что мы фундаментально не понимаем даже физические основы устройства мозга, который одновременно подчиняется классической и квантовой физике.
Когда слышишь очередное рассуждение про то, что "вот-вот создадим сильный ИИ", хочется спросить: Вы эксперт? Или только твиттер читаете?

Начинаю серию постов о моих любимых книгах. Первая — "Благочестивая идея Дарвина" Конора Каннингема. Если вы устали от вечной войны между "наукой" и "религией", где с одной стороны баррикад воинствующие атеисты, а с другой — не менее воинствующие креационисты, то эта работа для вас. Каннингем, на основе колоссальной эрудиции в современной биологии, доказывает, что теория эволюции не только не противоречит христианской вере, но и может стать ее мощным подспорьем. Он безжалостно, но аргументированно критикует обе крайности, показывая, что "ультрадарвинисты" используют науку как дубину, подменяя ее "дурной метафизикой", а фундаменталисты от религии, в свою очередь, отходят от основ теологии, создавая ложную дилемму "или Дарвин, или Бог". Главная мысль автора проста и элегантна: эволюция не "расколдовывает" мир, лишая его чуда. Напротив, она открывает его подлинную, внутреннюю ценность и сложность, которые лишь указывают на величие Творца. Настоятельно рекомендую всем, кто устал от примитивных споров.

Метафизика Присутствия

По множественным просьбам подписчиков запускаю философский интенсив.
Три вечера по 2 часа. Центральный вопрос: как связаны наше сознание и реальность?
Мы сравним западную аналитику и восточное различение. Присутствие — это полное участие в реальности, из которого рождается способность видеть и выбирать. Философия в действии как практика мышления и осознанности.
Группа камерная — 10 человек. Половины мест уже нет
17–19 ноября | 19:00–21:00 МСК | Онлайн
Полная информация - по ссылке.

Тупиковая ветвь эволюции «искусственного интеллекта»

Сегодня мы наблюдаем не реальное развитие искусственного интеллекта, а инфляцию мощности. Исследования показывают, что производительность нейросетей растёт по законам масштабирования (scaling laws): увеличение числа параметров, размера данных и вычислительной мощности даёт улучшения, но с все более уменьшающейся отдачей.

Но на самом деле проблема глубже. Раздувание нейросетей по числу параметров и вычислительной мощности — технологическая версия эволюционного тупика: подобно мозгу слона, огромному, но не более разумному, чем человеческий, эти системы увеличивают массу без архитектурного и качественного скачка. Настоящий прорыв возможен только при радикальной смене парадигмы — от вычислений к пониманию, от вероятностей к смыслу, от цифровой имитации мозга к более глубокой и полной картине реальности. Всё остальное — маркетинг и инерция инженерного мышления.

Сегодня — день рождения автора канала. Спасибо, что вы здесь.

https://youtu.be/v9a406S4n1I?si=MNkUdWYI_h5QipAa 1825-2025. 19 октября

Свобода, которую мы ищем: миф или реальность?

Вся наша жизнь — стремление к свободе. Но почему мы так редко её находим?
Что на самом деле удерживает нас в «цепях» — мы сами или иллюзия цели?
И почему столько энергии тратится на её подделки, которые разрушают нашу жизнь?
Я приглашу вас поразмышлять над этим на вебинаре, который состоится завтра в 20:00 по Москве.
Мы обсудим, как отличить настоящую свободу от иллюзий.
Чтобы записаться, оставьте «+» в комментариях, и я пришлю ссылку.

В этом интервью я довольно сжато и ясно представил мой подход, который строится на соединении глубокой традиции христианской мысли с современными философскими концепциями и языком. Такой подход позволяет не ограничиваться поверхностными противопоставлениям, а видеть, как философия и богословие могут взаимодействовать, формируя осознанное понимание смысла, этики и духовной практики для современного человека. Здесь нет места простым схемам, модным псевдодуховным трендам, сваливающих все учения в огромную кучу и выдающих тоскливое невежество за великие синтезы, или поверхностной словесной мишуре, которыми переполнен интернет. Я уверен, что это только начало большой работы, которая требует создания сообщества, начало которому уже положено.

Диалог и дискуссия играют ключевую роль: обсуждение идей, их критическая проверка и сопоставление с реальными вызовами создают пространство для глубокого мышления и личного видения. Именно через этот процесс рождается возможность нового взгляда на традицию, который постепенно оформляется в целостную концепцию, вырабатывающую собственную форму и внутреннюю структуру. Буду рад обсудить с вами эти идеи, и услышать ваше мнение и посмотреть, какие аспекты покажутся вам особенно значимыми или наоборот, спорными. https://www.youtube.com/watch?v=njSMbl4p7ig

Язык предстает как онтологическая осцилляция, как сфера присутствия в отсутствии, пространство, в котором ничто и бесконечное одновременно условие и предел возможного. Само движение знака, его дрожащая задержка, расхождение и возвращение создаёт поле, в котором смысл не локализуется и не фиксируется, а колеблется между пределами бытия и ничто, между тем, что присутствует и тем, что невозможно постичь, между тем, что осознаётся и тем, что ускользает, создавая пространство, где каждое слово становится актом рождения и умирания, присутствия и отсутствия, и где сама возможность понимания возникает как сопричастность к этому бесконечному колебанию, к этой осцилляции, к вечной задержке случающейся инаковости.

Если мы допускаем возможность теологического регистра высказывания, то становится ясно, что как таковой язык в его любой оформленной данности представляет собой приостановку перед восходящим циклом свободной игры различий, аналогическим даром, который одновременно является встречным выходом бытия в дистанции трансцендентного присутствия. Любое слово, любой знак, каждая пауза между ними становятся точками, где энергия и смысл, рождение и умирание, присутствие и ничто, бесконечное и конечное сливаются в одном дрожащем акте, который невозможно овладеть, но необходимо пережить. Эта приостановка, момент напряжения перед открытием, перед движением к следующему событию создаёт пространство для подлинного понимания, для сопричастности к бытию, проявляющемуся только через колебание, через дрожащую поверхность знака, через непрерывное расхождение смысла и его возвращение.

Если метафизики искали под поверхностью слова скрытый субстрат, основу, то более поздняя мысль показывает, что отказ от этой иллюзии, осознание того, что язык существует только в расхождении, расщеплении, открывает возможность движения мысли, которая не стремится к владению или завершению, а к сопричастности к бесконечному колебанию, вечной задержке, где каждая метафора, синтаксическая конструкция, каждая пауза не фиксирует смысл, а являет его ускользающий от схватывания момент, его событие.

Всякое движение мысли в этом поле — уход из фиксации и возвращение к дрожащей поверхности, где ничто и присутствие, бытие и ничто, смысл и его отсрочка не противоположны, а сопричастны, и где понимание существует не как владение или знание, а как дрожащая сопричастность к бесконечному смещению, как переживание интервала между чистым бытием и ничто, как колебание между словом и его следом, между знаком и тем, что он никогда не сумеет обозначить, между присутствием и его постоянным стиранием, и именно в этой мерцающей, скользящей поверхности, в этом бесконечном колебании exitus–reditus реализуется бесконечное становление языка, его трагедия и свобода.

Мерцающая поверхность смысла и невозможность повторения

Если мы попытаемся взглянуть на язык не как на инструмент передачи информации, не как на систему условных знаков, не как на мост между внутренним и внешним, а как на феномен, который никогда не даёт себя полностью схватить, то обнаруживаем, что каждое слово одновременно начало и конец, присутствие и исчезновение, след, который ускользает, оставляя после себя не пустоту, а дрожащую пульсацию пустоты, которая сама по себе уже является содержанием. В этой двойственности, в бесконечной задержке, в которой смысл, чтобы быть, должен непрестанно отсрочивать своё появление, обнаруживается событие мышления: не проникновение в скрытую сущность, не раскрытие тайны, а сопричастность к нескончаемому движению различий, где каждая метафора, каждая синтаксическая структура, каждая пауза между словами — это не украшение, не средство, а само явление языка, проявляющее способность к различению, к множественному отражению, которое никогда не совпадает с собой.

Литературный модернизм, от Пруста до Джойса, ярко демонстрирует, что смысл никогда не существует как фиксированная величина, а только как колебание, как непрерывный и ветвящийся в неожиданных направлениях поток образов, впечатлений, мыслей и звуков, которые сами по себе никогда не поддаются целостной концептуализации. Он показывает, что стремление к однозначной интерпретации, к завершённой, линейной структуре текста — иллюзия идеализма, который настаивает на скрытой, неизменной сущности слова и единственном смысле. Вместо этого смысл проявляется как дрожащая поверхность, как пространство, где каждая фраза, каждый поворот синтаксиса и каждая пауза создают множество возможных точек соприкосновения, которые никогда не совпадают и не фиксируются.

И в этом двоящемся поле онтологии языка, становится более отчетливой диалектика раннего и позднего Хайдеггера. Раннее стремление к фундаменту, к раскрытию бытия как основания сталкивается с поздним осознанием, что фундамент никогда не был дан, что exitus — это уход из фиксации, а reditus — возвращение к дрожащей поверхности, где ничто и присутствие, начало и конец, смысл и его задержка становятся не противоположностями, а гранями единого движения, которое невозможно зафиксировать, завершить или удержать, и в котором язык и сознание сливаются в непрекращающемся колебании.

Если рассматривать exitus как уход бытия за пределы метафизической системы, а reditus как возвращение к поверхности, мы видим, что поздний Хайдеггер, обращая внимание на исток бытия в поэтическом слове, остающегося у истока языка, в отличии от концептуальной машины философии, разрушает иерархию, показывая, что любая фиксация, любое стремление обрести власть над смыслом иллюзорны, ибо язык сам находится в состоянии постоянного отступления, скольжения. Именно это колебание делает возможной мысль как движение, а не как результат, понимание как сопричастность, а не владение. В этом странном взаимодействии проявляется подлинная свобода мышления, трагедия и слава языка.

Мы научены модернизмом и Хайдеггером, что всякая, наивная или намеренная попытка обрести глубину, обнаружить под поверхностью слово или смысл, оказывается иллюзорной, ибо подлинная точка раскрытия — это поверхность, открытость, кажущаяся простотой или прозрачностью. Она является актом отложенного присутствия, где смысл проявляется не как завершение, а как непрекращающееся движение. Каждое слово, каждая пауза, каждая тень между знаками — это событие, проявляющее возможность колебания между присутствием и отсутствием, между чистым бытием и ничто, между началом и возвращением, между выходом и возвратом, между фиксированным и ускользающим, где каждое мгновение смысла одновременно ускользает и возвращается, как свет, расщепляющийся на призме, который никогда не остаётся на одном цвете, а ускользает и вновь собирается.👇👇👇

Мы привыкли думать, что мир состоит из стабильно существующих и относительно неизменных вещей, столов, домов, людей и звёзд, но всё это только фасад нашего восприятия. Карло Ровелли в The Order of Time показывает, что на фундаментальном уровне реальность — это не система стабильности, а сеть событий. Каждое мгновение — не застывшая точка, а изменение, взаимодействие. Прошлое и будущее не существуют сами по себе, они рождаются в опыте присутствия, из которого время течет во все стороны сразу. Время не линейно, оно множественно, контекстуально, гибко.

Когда начинаешь видеть мир как поток событий, исчезает желание постоянства. Всё взаимосвязано: наши мысли, решения, встречи — это не просто происходящее, а акт бытия, формирующий реальность всегда заново и которое и есть событие. Жизнь перестаёт быть обреченным цеплянием за знакомое и привычное, она превращается в творческий процесс, где каждый момент несет возможность, а каждая встреча удивительна.

Повелитель китайской комнаты

На днях ушёл Джон Сёрл — американский философ, который изменил наше понимание языка, разума и сознания. Его знаменитый эксперимент «Китайская комната» показал: компьютер может «говорить», но не «понимать». Идея такая: представьте человека, который не знает китайского, сидит в комнате и получает сообщения на китайском. У него есть подробная инструкция, как отвечать на эти сообщения. Человек может выдавать правильные ответы, но он не понимает китайский, он лишь следует формальным правилам. Слова могут быть правильными, но смысла и понимания в них нет.

Также он развивал теорию речевых актов: каждый вопрос, обещание или утверждение — это действие, создающее мир. Сознание всегда направлено на что-то, всегда связано с реальностью и истиной. Эти идеи остаются крайне актуальными в эпоху ИИ. Повелитель китайской комнаты живёт в каждом, кто ищет понимание и глубину смысла, а не просто информацию, похожую на человеческую речь.

Нашёл философский текст об идентичности ИИ, который заслуживает внимания, хотя с основной идеей я не согласен. Автор заявляет, что у ИИ может быть собственная идентичность, но его аргументация оставляет много вопросов. Тем не менее подход к формализации идентичности и устойчивости систем заслуживает ознакомления: они рассматривают ИИ не просто как инструмент или набор алгоритмов, а как объекты, чья идентичность формируется через надёжность, функциональные возможности и социально-технический контекст использования. В статье поднимаются вопросы, которые почти никогда не обсуждаются: когда две системы ИИ можно считать одинаковыми и что значит, что система сохраняется, несмотря на изменения. На все эти вопросы нет однозначных ответов, хотя они затрагивают суть того, что сегодня называется ИИ. Даже если концепция спорна, предложенный подход открывает новые перспективы для дискуссий о цифровых феноменах.

Тени истории

В мире технологий привычное понимание истории постепенно растворяется, потому что мы живём в режиме вечного настоящего, в котором каждое обновление мгновенно стирает след предыдущего и новая версия вытесняет старую ещё до того, как та успела стать привычной. Для машин время не существует так, как мы его знаем: всё, что хранится в цифровой памяти, одновременно доступно и одновременно актуально, а различие между прошлым и будущим перестаёт быть значимым. Именно поэтому сама категория истории оказывается под вопросом: если техническая среда демонстрирует возможность существования без времени, то что остаётся от истории в человеческом измерении. И тем не менее дебаты об Истории с большой буквы возвращаются в нашу повседневность как симптом растерянности и невозможности найти смысл в настоящем, как стремление компенсировать пустоту нарративами, которые обещают придать смысл длительности, но не способны его удержать.

Всякий разговор об истории уже предполагает нарратив, перспективу, горизонт, в котором факты обретают связность. Но если оставить только факты, история исчезает, остаётся лишь беспорядочный поток сведений, не обладающих внутренней логикой. В XIX веке это напряжение было снято за счёт историзма, который утверждал, что истина всякой вещи заключается в её времени и контексте, а сама история мыслится как судьба. Здесь и скрывался богословский момент: история понималась как движение к концу, как прогресс или как необходимость, а структура этого мышления сохраняла эсхатологический рисунок, только уже лишённый божественного имени. Даже самые рационалистические теории истории воспроизводили схему ожидания финала и оправдания, и в этом угадывался пустой каркас провидения, превращённый в инструмент прогресса.

В XX веке эта уверенность рухнула: философия, сосредоточившаяся на субъективности и на переживании времени изнутри, показала, что у человеческого существования нет истории в смысле цельного нарратива, есть лишь длительность, поток опыта, сопротивляющийся объективному времени. Жизнь разворачивается иначе, чем великие схемы, и потому история как целое начинает казаться фикцией, зависимой от заимствованных у теологии ожиданий. Именно здесь возникает тяжесть вопроса: если история — это всегда отражение эсхатологического горизонта, то что остаётся, когда этот горизонт исчезает. В мире, где машина не знает времени и всё доступно сразу, прежние нарративы окончательно разрушаются, и человеку остаётся только два пути. Либо принять вечное настоящее, лишённое основания и открытое в своей пустотности, либо истолковать исторический опыт как акт признания собственной конечности и ответственности, понимая, что без памяти и без эсхатологического ожидания не существует ни истории, ни смысла. И в этом выборе слышится отголосок древнего вопроса: быть может, история — это лишь тень того, что мы когда-то называли откровением.

Ещё одно моё интервью, в котором было затронуто много тем. Мне интересно, какие из тем показались вам наиболее важными, пишите в комментариях. https://youtu.be/bdyWbL5qqG8?si=bN-h0NDK1xi-trh_