Язык предстает как онтологическая осцилляция, как сфера присутствия в отсутствии, пространство, в котором ничто и бесконечное одновременно условие и предел возможного. Само движение знака, его дрожащая задержка, расхождение и возвращение создаёт поле, в котором смысл не локализуется и не фиксируется, а колеблется между пределами бытия и ничто, между тем, что присутствует и тем, что невозможно постичь, между тем, что осознаётся и тем, что ускользает, создавая пространство, где каждое слово становится актом рождения и умирания, присутствия и отсутствия, и где сама возможность понимания возникает как сопричастность к этому бесконечному колебанию, к этой осцилляции, к вечной задержке случающейся инаковости.

Если мы допускаем возможность теологического регистра высказывания, то становится ясно, что как таковой язык в его любой оформленной данности представляет собой приостановку перед восходящим циклом свободной игры различий, аналогическим даром, который одновременно является встречным выходом бытия в дистанции трансцендентного присутствия. Любое слово, любой знак, каждая пауза между ними становятся точками, где энергия и смысл, рождение и умирание, присутствие и ничто, бесконечное и конечное сливаются в одном дрожащем акте, который невозможно овладеть, но необходимо пережить. Эта приостановка, момент напряжения перед открытием, перед движением к следующему событию создаёт пространство для подлинного понимания, для сопричастности к бытию, проявляющемуся только через колебание, через дрожащую поверхность знака, через непрерывное расхождение смысла и его возвращение.

Если метафизики искали под поверхностью слова скрытый субстрат, основу, то более поздняя мысль показывает, что отказ от этой иллюзии, осознание того, что язык существует только в расхождении, расщеплении, открывает возможность движения мысли, которая не стремится к владению или завершению, а к сопричастности к бесконечному колебанию, вечной задержке, где каждая метафора, синтаксическая конструкция, каждая пауза не фиксирует смысл, а являет его ускользающий от схватывания момент, его событие.

Всякое движение мысли в этом поле — уход из фиксации и возвращение к дрожащей поверхности, где ничто и присутствие, бытие и ничто, смысл и его отсрочка не противоположны, а сопричастны, и где понимание существует не как владение или знание, а как дрожащая сопричастность к бесконечному смещению, как переживание интервала между чистым бытием и ничто, как колебание между словом и его следом, между знаком и тем, что он никогда не сумеет обозначить, между присутствием и его постоянным стиранием, и именно в этой мерцающей, скользящей поверхности, в этом бесконечном колебании exitus–reditus реализуется бесконечное становление языка, его трагедия и свобода.