«Фьорд» Мунджиу очень близок не только к «Анатомии падения» Трие, выслушивающей прения сторон в рамках семейного права и крепкой кинодраматургии, где зритель — тоже присяжный и судья. Это еще и фильм-побратим старой-доброй «Охоты» Винтерберга.

Там и там в схватке взрослых страдают дети, которые — разменная монета. Там и там прикидывающаяся чуткой система так страшится недобдеть, что перегибает палку, рискуя ее сломать. А с ней ломает людей и их судьбы.

Во «Фьорде» мне немаловажной показалась соседка главных героев, адвокатесса Мия, у которой личный интерес и конфликт этих интересов. А потому она как тот самый водный пролив между двух гор-сторон, традиции и прогресса, обоюдных перегибов. Немаловажный в сюжете и ее отец на инвалидной коляске, тщетно пытающийся умереть, в чем ему отказывает даже настолько прогрессивное общество.

Это, конечно, включает в круг свидетелей еще одного «участника» — аменабаровское «Море внутри» с героем Бардема, много лет прикованного к кровати после тяжелой травмы спины. Годами он пытается добиться от государства простой, казалось бы, вещи — самостоятельно распорядиться собственной жизнью и проститься с ней через эвтаназию. И годами получает отказ: от государства, церкви, пролайферов и близких. Мы за свободы, но с условием, чтобы эти свободы укладывались в нашу картину мира.

Из нашей части света «Фьорд» смотрится перевертышем: у нас эта история была бы зеркально другая. Про то, как соцслужбы слепы и глухи к судьбе детей из по-настоящему неблагополучной семьи. А герои по ту сторону оказались бы перед неразрешимой дилеммой: где лучше детям в реалиях нашего мира?

В «Промерзлой земле» Светланы Тюльбашевой есть эпизод, когда главная героиня узнает, в каких чудовищных условиях живут соседские дети при живой, но невменяемой матери. Она бьет тревогу и рассказывает мужу о намерении вызвать соцопеку. А тот ее не без весомых аргументов отговаривает: ты не представляешь, что с ними сделает опека и в какой ад превратится их жизнь в детдоме. И героине на это нечего ответить — она живет в той же действительности и хорошо ее знает. Тогда как поступить? Как правильно?

Никто этого не знает: ни Тюльбашева, ни Винтерберг, ни Аменабар, который высмеивал высокомерие церкви, но опирался на христианское милосердие, ни Трие, водящая нас почти три часа темными сценами супружеской жизни, ни Мунджиу.

Знают, кажется, только дети, бегущие навстречу друг к другу. Но этих детей никто не слушает.