Бык выпущен. Стоит он на арене. Напротив я, тореадор.
Кровавый глаз готов жевать кровавую хоругвь.
Рога направлены в меня, как солнечные пики - Но где же публика? Кто здесь заворожён- ным быть, причастным быть обязан? Никто. Сплошная пустота сидячих мест. Пустынная заброшенность пространства. И где, казалось бы, мне бык был
Должен быть
Врагом, он остаётся редким из друзей, что не бросает, Что не бросил.
Меня страшит не он, но ничего. То ничего, что смотрит на меня Ничем - и тем страшней отсутствие убийства - И тем страшней присутствие его В быке.
Тем яростней игра И ярче визги Мои, при виде лабиринта собственных кишок, Распластанных в безлюдном запустеньи Под быком.
Под минотавром собственного Я, Избравшего другого.
Мне трудно верить в греческий аид: Как можно в нём испытывать тоску, Коль, рано или поздно, всё равно, В него уходят люди неизбежно, Среди которых точно есть один Или одна, что затмевает солнце.
Да, дух без тела должен позабыть Огонь его любовных наслаждений, Однако с духом остаётся взгляд - Так неужели он себе откажет В последнем смысле - в радости лица, Что смотрит на тебя одной любовью?
Единственный мне предстаёт варьянт, Что мог бы помешать блаженству взгляда: В аиде тьма подобна чёрной желчи.
Однако что такое эта желчь Перед сердечной силой красной крови? Особенно, когда она пьяна. Особенно, когда она во взгляде, Чрез край наполненном сиянием любви?
Нет, я не верю в греческий аид: В него ребёнку стыдно-то поверить.
Я снова птица, а не белка! Как рад я! Прирождён парить! Не прыгать с ветки и на ветку, Сплетая путевую нить, Но развернувши вдаль крылами, Разверзнув криком небосклон, Лететь под колокольный звон Громородящего сиянья.
Поэт? Да что поэт! - Буёк один лишь в море. Потомкам в радость - и себе на горе - Его качает на семи волнах - Пространства-времени полотнище вселенском. Там он один - вселенской сцепки счёт. И волны о него - кто нежно, а кто резко - Стирают водных форм своих углы. О, если бы художников умы Свой непростой удел за буйством различали, Их разорвались бы усовые ряды, Вошли б в размер китовьих слёз печали. Так разметал бы шторм границы моря, Но молнии, оставшись неудел, В путей былых руины бы ныряли, На вышки тех, кто выстоял предел Среди валов бушующего роя. То просветления тянулась бы дорога. То были бы поэты хоть куда.
В те тёмные часы, когда мы ночью Переплываем жизни дней границы, Пред очутившись серою пещерой Мы замираем в томном нерешеньи: Зайти туда, где лик слепящий солнца Не светит круглый год с начала мира Иль подождать и посидеть снаружи, Пока свой бег не обозначит лодка Обратный звуком - знаком возвращенья.
Мы в этом нерешеньи замираем, И сердце на границе еле бьётся Меж светом дня и глубиною ночи, В прохладе переходных состояний, Что сумерками издревле зовутся.
И мы стоим, здесь только две дороги: Одни из нас, под силой наважденья, Боятся ужасом, невиданным на свете, И потому на бреге остаются В печали, с трепетом к теченью обращаясь. Другие же идут, покинув трудно Сей берег предвечернего сиянья, Спускаясь в тьму по лестнице из камня, Изрезанного матерью природой.
Там, в глубине, они находят нечто, Что невозможно описать словами, Что нереально всей своею формой, Что неспособны мы вполне понять.
Затем те храбрецы к часам рассвета Восходят снова к рубежам и лодкам, И вместе с первыми вновь воссоединяясь, Отчаливают утром на рассвет.
Не всем дано понять, что им открылось Там, в тишине покинутого чрева, Лишённого от срока и до срока Доступной под лучами света формы, Но сами те, кто там бывал, различно Описывают, то, с чем там столкнулись: Один расскажет про моря из злата, Другой - про королевства мирных троллей, А третий может даже скажет, Что там его ждала его жена.
Никто так и не знает достоверно, Что в глубине таинственной сияет Своею мрачной тёмною прохладой, Лишь остаётся нам о том гадать, Смотря на вышедших людей изобретенья: Смотря на музыку, поэзию, кино, И сны, и счастье, и великую любовь. Всё то - богатство, родственное тени.
За окном только гриб Как дождём размотало кассеты За окном чёрный дым И трещащий урановый гул За окном летний зной И высоток стальные скелеты Уголь Ржавь Боль и смерть Смрад безмолвный Соцветия пуль
За окном холокост Нам конец Всё что было Пропало Дует жуткий НордОст Разлагая короны в нули Так давай в поцелуй Мы сольёмся То будет не мало И в объятьях любви Вспомню я очертанья твои
Уходя в темноту Уходя в беспросветность вне жизни Я ударю тебя По твоей нежнопьяной щеке Чтобы этот ожог Был на зеркале памятной тризны Ярче света гриба Что разрушил наш рай на окне
How can I read @aeolusofsense without a Telegram account?
TGViewer shows the public web preview Telegram publishes for Лабиринтиан агнца пост-чего-то: recent posts, photos, videos and the subscriber count, with no app, login or account.
How many subscribers does Лабиринтиан агнца пост-чего-то have?
Лабиринтиан агнца пост-чего-то (@aeolusofsense) has 142 subscribers on Telegram, refreshed roughly every 30 minutes.
Does Лабиринтиан агнца пост-чего-то know I viewed it here?
No. Public channel previews carry no viewer identity, and TGViewer has no accounts or tracking of what you look up.
