И ещё про психиатрический редукционизм

В продолжение ранее обсуждаемой темы. Помимо уже затронутого игнорирования (и сознательного, и неосознаваемого) социальных проблем, психиатрический редукционизм чреват другим менее очевидным негативным последствием.

Пси-медикализация и распространение терапевтического дискурса сейчас привели к ситуации, когда буквально каждая особенность поведения или эмоционального реагирования, считающаяся в обществе конвенционально “ненормальной”, может и даже должна быть истолкована как патология. В лучшем случае такая “патология” обязана стать запросом для работы с психологом, в худшем - она сразу трансформируется в симптом какого-либо расстройства. Получается очень удобная и простая точка зрения на любой аспект функционирования человеческой психики. На свалку истории отправляются грубость и упрямство, нетерпеливость и медлительность, замкнутость и меланхоличность. Теперь каждая порицаемая в обществе характеристика при желании легко трамбуется в рамки психиатрического диагноза.

Часто можно услышать мнение, что такое редукционистское трактование эмоционально-поведенческих особенностей воспринимается людьми положительно и даже спасительно: “Это не я дефектный и неправильный, а просто у меня есть РАС/СДВГ/ПРЛ/и т.д.”. Ловушка в том, что уже почти никто не задумывается: кем, почему и на каком основании нам было внушено, что любое критикуемое пси-дискурсом отражение человеческой натуры всегда и без исключений свидетельствует о наличии какой-либо дефектности, неправильности? Психиатрический редукционизм якобы спасает от общественного остракизма, лукаво перекладывает с человека чувство вины за его эмоции/поведение/образ мыслей на независимое обстоятельство в виде диагноза. Но вместе с этим он нередко лишает нас индивидуальности и автономии: свободы самостоятельно делать выбор, нести ответственность за свои поступки, решать осознанно, что лично для меня “правильно”, а что - нет. Психиатрический редукционизм диктует человеку, что без диагноза нельзя быть грустным, малопродуктивным, высокочувствительным, глубоко рефлексирующим. У нас, людей, не может быть люфта, изъяна. Мы не можем хотеть быть неидеальными, идти против правил, отличаться друг от друга. Нельзя осознанно самому выбрать прокрастинацию, когда работа объективно сложная, скучная, бессмысленная, противоречащая ценностям. В современном мире нежелание вкалывать на износ, соответствуя общепринятым представлениям о порядочном и эффективном индивиде, безапеляционно свидетельствует, что с человеком “что-то не так”, и у него наверняка имеется “поломка” из-за РДВГ или другого расстройства. Также нельзя осознанно самому выбрать убежденность в бессмысленности человеческого бытия или ощущение искусственности жизни без того, чтобы подобные нестандартные экзистенциальные воззрения были истолкованы как симптом депрессии или ПРЛ.

Процессы популяризации и дестигматизации психиатрической помощи на текущем историческом этапе очевидны, как и получаемая от них польза для огромного количества людей с ментальными расстройствами. И вместе с этим хочется не замалчивать обратную сторону медали происходящих изменений. Избыточная экспансия психиатрических нарративов представляется потенциально опасной, когда из-за неё человек теряет субъектность и самоопределение в отрыве от своего диагноза, превращаясь в заложника аббревиатур и шифров из DSM с МКБ.