… несмотря на особую роль предстоятеля в деле принятия решений, местная церковь распознается евхаристической экклезиологией в первую очередь как коллективный актор. В собрании не может быть индивидуализированных действий, даже активность епископа нельзя назвать в строгом смысле индивидуальной. Он вынужден все время соотносить свои действия с мнением общины. … Любые проявления индивидуальной воли, интересов, мнений при принятии решений в общине распознаются евхаристической экклезиологией как нарушение. Афанасьев … выступал против приватизации служений в местной церкви. Причина в том, что основная идея евхаристической экклезиологии заключается в радикальном единстве всех участников евхаристии с Христом и посредством этого между собой. Любая индивидуализация внутри евхаристической общины разрушает ее единство и делает использование евхаристической модели бессмысленным.
Мне видится, что позиция в этом вопросе Вуден не совсем удачна: она апеллирует к тому, что эта постановка проблемы из современности, а Афанасьев пишет про ранних христиан — но тут мы и сталкиваемся с проблемой того, что тогда мы Афанасьева воспринимаем как историка и актуальных проблем ЕЭ решить не может, но как историка мы его тоже воспринимать не хотим. Вот что она пишет:
Афанасьев рассматривал сам термин «индивидуализация» как признак отступления от евхаристической экклезиологии. Он часто говорил о пагубных последствиях индивидуализации таинств и Евхаристии, индивидуализации литургического участия, индивидуализации смысла действенности таинств и индивидуализации эсхатологии — всех явлений, которые затемняют истинное значение церковности, или смысл жизни как Церкви, выраженный принципом «epi to auto». Можно с уверенностью утверждать, что Афанасьев не использовал слова «личный» («personal») и «индивидуальный» («individual») как синонимы. Хотя все участвуют в жизни Церкви лично и в соответствии со свободой совести, главный принцип церковной жизни — это «epi to auto», противоположный фрагментации, порождаемой индивидуализацией (p. 161)
Но тут мы сталкиваемся с другой проблемой — Афанасьев смотрит на церковные таинства довольно автоматизировано, как часто говорил об этом и писал о. П. Хондзинский. В другой своей статье «Св. Киприан в русском богословии первой трети ХХ в.» он пишет:
Показательно, что человеческое начало со всем его мыслимым и действительным несовершенством из евхаристической экклесиологии Афанасьева практически полностью удалено. Это достигается Афанасьевым благодаря тезису, на который он неизменно опирается в своих построениях, усваивая его также сщмч. Игнатию. Тезис сводится к следующему. Во всяком евхаристическом собрании не только в евхаристических Дарах в полноте присутствует сам Христос (что очевидно), но и само собрание, независимо от личной погруженности его членов в таинство и их внутреннего духовного состояния, совершенным образом воспринимает в себя всю полноту Его тела таким образом, что всецело выявляет его собой. Иными словами, итогом евхаристического собрания становится совершенная репрезентация тела Христова совокупностью членов местной Церкви в равной и полной мере. Таинство всегда абсолютно действенно постольку, поскольку действительно, будучи не только, так сказать, ex opere operato, но и ex acceptione accepto.
Поэтому ЕЭ задает своего рода тоталитарность в отношении человека — как с точки зрения индивидуальных решений внутри общины (Шишков), так и с точки зрения личного отношения к совершающемуся таинству (Хондзинский). Это уже системная проблема ЕЭ как экклезиологической модели.