«Мы знаем, что Царство Божие, при настоящей мировой действительности, только внутри нас. Мы только вслушиваемся в затаенную мглу мироздания, взыскующего красоты, и ждем того конца времен, когда все и всё едино будет, когда
Все зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них.
До тех пор Эрос есть только наше теургическое томление»
О. Павел нашел в этом тексте три скрытые отсылки к Вяч. Иванову, которые позволяют сделать вывод, что Лосев не просто последний философ Серебряного века, а свидетель его крушения, переоценивающий его религиозные идеи изнутри катастрофы.
Лосев принимает язык Соловьева и Иванова, но отказывается от их теургической попытки «своими руками» осуществить Царство Божие в государстве, искусстве или истории. Царство Божие «при настоящей мировой действительности» оказывается «только внутри нас»; Эрос — не программа преображения мира, а подвиг, одиночество и ожидание.
Итог, к которому ведет о. Павел: подлинная теургия и всеединство у Лосева — достояние не будущего, а прошлого. Там, в средневековой культуре, идеи были живыми личностями святых, а социальность и культура отвечали этому строю. Но
при соприкосновении с этой красотой теургическое томление может и сегодня посетить нас, но лишь как (платоновское?)
воспоминание
, помогающее нам перестрадать умножающуюся «гнусность бытия».
Жураковский же ищет третий путь между идеализацией прошлого и утопией будущего: он помещает осуществление всеединства и преображенного эроса в таинство, совершающееся здесь и сейчас, — в Евхаристию и брак как подвиг. Но это осуществление у него не тотально и не публично: оно скрыто в Церкви. В советские годы этот путь отчасти приближается к лосевскому томлению, но все равно не становится простой ретроспекцией.