1. В академической теологии, конечно, превалировала систематическая мысль над исторической (в отличие от сегодняшней ситуации). Автор вступает в содержательную полемику с Кантом, детерминизмом, утилитаризмом, евдемонизмом и пессимизмом. Это не декорации, а попытка проверить богословские утверждения о человеке на философскую прочность. Сегодня, как представляется, исторические исследования в значительной степени вытеснили теоретическую работу. Я и сам скорее историк, но именно поэтому вижу, что вытеснение теоретической работы исторической не идет на пользу.
2. Храповицкий пишет, что преподаватель академии рекомендовал ему «Критику чистого разума», которую он добросовестно проштудировал. Если бы Храповицкий писал сегодня, то он бы опирался, вероятно, на работы Сапольски о детерминизме, а его собеседниками были бы компатибилисты вроде Деннета. Или он бы взял кого-то другого?
Описание актуальности выглядит довольно мило — результат своей работы он посвящает тем, кто любит теорию, но сам призван к практической деятельности:
«Если бы выводы нашего сочинения послужили в утешение тем мыслящим умам, которые, по причине избранного ими звания, не имеют однако возможности продолжать свое книжно-научное развитие и должны жертвовать запросами талантливой мысли ради нравственной помощи меньшей братии; если б, говорю, ваша книга укрепила их в бодрости на принятом пути и при сохранении в них прежнего высокого уважения к науке и знанию, однако поддержало в них убеждение, что бескорыстная пастырская любовь и практическое проведение в жизнь начал истины и добра, достойны еще высшего благоговения, чем теоретическая мудрость: то этого одного было бы нам вполне достаточно, чтобы не считать свой труд бесцельным»
Философская рефлексия должна дать будущим священникам не только квалификацию, но и устойчивость в практической деятельности.
3. В благодарностях он отмечает семейственный характер академической жизни, сочувствие наставников, общую настроенность на поиск истины:
«Как поступивший в академию из светской школы и поэтому имевший лучшую возможность заметить ее отличительные свойства, которые прочим ее сынам кажутся свойствами общими для всякой школы, я считаю позволенным и должным исповедать здесь пред лицом общества о тех высоких преимуществах, которыми отличается наша alma mater пред всеми светскими учебными заведениями. Тo, что моим товарищам, выросшим в школе духовной, казалось естественным так, что «иначе и быть не может», т. е. и та, чисто семейственная постановка академической жизни, которая так участливо относится к каждой единице академических средств, то сочувствие, которое встречал в наставниках студент со всеми своими нуждами, то единодушие и горячее сочувствие всей академии началам истины и добра, началам просвещения и нравственности, которое естественно усвояется в конце концов и каждым ее отдельным членом: все это заставило меня в продолжении всех моих студенческих годов благословлять тот день, когда я впервые вошел в этот священный дом и горячо убеждать товарищей, что с потерей доступа в университеты, каждый из них ничего не потерял, что только неведение, одно неведение служит причиной тому, что все лучшие силы светской молодежи еще не устремляются в стены нашей дорогой академии»
Тогда эти слова, конечно, били в самый нерв — в желание семинаристов уходить в университеты, а сегодня эти слова узнаваемы для тех, кто учился в ПСТГУ: речь о той же семейственной среде и церковной мотивации образования.