Правое левое гегельянство. В недавно вышедшей книжке "Неистовый модерн" (которую перевела моя однокурсница из УдГУ, Марина Васильева) речь вроде бы идет о полемике Адорно и Гелена об иститутах в послевоенной ФРГ. Но, в конечном счёте, про Адорно чего-то нового и интересного в книге не очень много. Гораздо веселее читать про внутренние конфликты разных консервативных социологов, бывших нацистов, Фрайера, Гелена, Шельски и других. Отсюда идет линия мысли к Луману и Слотердайку, и все эти споры в той или иной степени остаются актуальными. Но ещё интереснее фрагменты книги про гдровского марксиста Хариха. Помню, как я удивился, когда Ханс Хейнц Хольц в конце своего четырехтомника о диалектике начал говорить о необходимости дополнить диалектический материализм достижениями немецкой антропологии в духе Плесснера и Гелена. Но оказалось, что его старший товарищ Харих долгое время был настоящим фанатом Гелена, закрывая глаза на его нацистское прошлое. Но в чем причина этой странной близости? Дело в том, что Гелен, как и марксисты, подчеркивает практическую сущность человека. Человек, возмещая нехватку инстинктов творит институты, которые потом, правда, не может обуздать. Материалистическая диалектика, согласно Хариху, по сути, представляет собой аффирмативную версию немецкой антропологии. В том смысле, что человек понимается, как способный на присвоение созданных самим собой институтов. Получается, что онтология и антропология у марксистов и немецких антропологов почти не отличаются: различия состоят только в аффирмативном или негативном понимании этики и политики. Поэтому Гелена, который до своей социологической конверсии был серьёзным читателем немецких идеалистов, можно назвать правым "левым гегельянцем". Собственно, так и делает Слотердайк, хорошо понимающий смысл этих дискуссий, в одной из своих книг. Но что нам самим от споров немцев послевоенного времени? Самое главное - благодаря всей этой истории мы можем лучше понять драму советских шестидесятых с их попыткой гуманистического (антропологического!) переосмысления марксизма, так легко в семидесятые закончившуюся консервативным поворотом.