— Переходим к водным процедурам! — жизнерадостно напутствовало радио и заиграло залихватский марш.
Игорь улыбчиво выдохнул, подмигнул собственному отражению в полированной дверце платяного шкафа, где на плечиках уже ждал отутюженный синий китель с новенькими серебряными погонами юриста 3-го класса, и подхватил со стула вафельное полотенце.
Стоило ему распахнуть высокую дверь и шагнуть в коридор, как из кухни навстречу потянулся умопомрачительный запах поджариваемых на чугунной сковороде оладий.
— Здравствуй, сынок, — мама, Мария Николаевна, как раз выходила из ванной, поправляя аккуратную прическу. Она была в домашнем халате в мелкий синий цветочек и улыбалась той самой мягкой, спокойной улыбкой, от которой дома всегда становилось теплее. — Живо умываться, а то всё остынет. Бабушка уже за столом.
Игорь шутливо щелкнул пятками босых ног, салютуя матери, и скрылся за дверью ванной, предвкушая отличный день.

В кухне царило то ленивое, благополучное тепло, которое бывает только в комнатах, выходящих на южную сторону. На круглом столе, покрытом свежей накрахмаленной скатертью, уже громоздилась целая гора готового угощения.
Игорь вошел, на ходу застегивая пуговицы. Новенькие знаки различия приятно тянули плечи.
— Игорь, садись живее, — раздался из-за стола строгий голос бабушки.
Капитолина Ивановна стояла прямо как стрела, держа спину так, словно до сих пор носила жестко накрахмаленный медицинский халат.
В свои семьдесят лет она категорически запрещала называть себя «бабушкой» — только по имени-отчеству или, на худой конец, «баба Капа». Платье на ней было строгое, шерстяное, с аккуратной брошью у ворота, а седые волосы собраны в крутой, безупречный пучок.
Она быстрыми и точными движениями разлила чай из тяжелого фарфорового чайника. Стоило Игорю потянуться к столу, как он краем глаза заметил её руки. Тонкие, интеллигентные руки врача.
Он знал: в этой квартире можно было спорить о политике, слушать джаз и носить любые вещи, но существовал один негласный закон, который Капитолина Ивановна принесла с собой из сорок второго года.
Когда чашки были наполнены, баба Капа на секунду замерла. Её ладонь медленным, сгребающим движением прошлась по чистой скатерти и собрала три случайные, едва заметные хлебные крошки, упавшие с ножа.
Капитолина Ивановна смахнула их в щепоть, поднесла к губам и закрыла глаза. Этот секундный ритуал был единственным, что выдавало в этой сильной женщине пережитый блокадный ад.
— Всё, Игорёк, беги, — она моментально вернулась к своему обычному собранному тону. — А я в булочную, на углу как раз обещали подовый хлеб завезти.

— Спасибо, ба! Я побежал, сегодня дежурство по району, — Игорь подхватил с вешалки легкий болоньевый плащ, фуражку и выскочил на лестницу.
Дорога до работы была песней. Майский Ленинград 1962 года звенел и мчался. Игорь шел к метро «Петроградская», щурясь от яркого солнца. Навстречу не шли, а летели смеющиеся студентки в легких крепдешиновых платьях, у киосков «Союзпечать» мужчины бурно обсуждали запуск нового спутника, а из открытого окна первого этажа доносились бодрые звуки джаза из радиолы.
Город буквально захлебывался весенней и беззаботной энергией. Игорь спустился в прохладу подземки, доехал до Невского и через пятнадцать минут уже поднимался по лестнице прокуратуры Куйбышевского района.
Кабинет встретил его привычным уютом: ласкающий глаз салатовый цвет стен, тяжелый дубовый стол, покрытый зеленым сукном, и строгий прибор из обсидиана. Игорь разделся на ходу и опустился в глубокое кресло. На зеленом поле его ждала аккуратная стопка вчерашних протоколов. Яркий луч лег ровно на карболитовый корпус телефона. Игорь потянулся к бумагам, предвкушая спокойный, размеренный день.
Но в 9:15 аппарат взорвался пронзительным треском.
Игорь перехватил трубку:
— Следователь Краснов слушает.
Из мембраны донесся голос дежурного из ЛУРа:

— Краснов? Срочно на выезд. Улица Марата, дом двадцать три. Там строители при капремонте коммуналки стену сломали. А внутри потайной ниши нашли труп в милицейской шинели. Мумифицированный. Эксперт говорит — лежит там с войны. Хватай машину и дуй на место.