Размышлять о том, чего хочет и что делает Трамп, — дело действительно неблагодарное, как мы уже успели не один раз убедиться. Но сама поднятая тема разоружения — хороший повод для философских размышлений. О том, почему, пережив две кровопролитнейших мировых войны и тысячи более мелких локальных конфликтов, человечество снова со страхом посматривает на часики Судного дня. В январе 2026 года Часы судного дня были переведены на отметку 85 секунд до полуночи — это самое близкое положение за всю историю их существования, начиная с 1947 года. Факторы, которые привели к этому, включают эскалацию ядерных рисков, климатические угрозы, разрушительные технологии и рост автократических режимов. То есть, несмотря на весь накопленный исторический опыт, мир не стал безопаснее — он стал сложнее, а страх перед катастрофой приобрёл новые измерения.

В конфликтологии и теории международных отношений есть понятие «дилемма безопасности»: когда одно государство предпринимает шаги для усиления собственной безопасности (например, наращивает вооружения), другие воспринимают это как угрозу и отвечают тем же, в результате все оказываются менее защищёнными, чем в начале. Классический пример — гонка вооружений между США и СССР в годы холодной войны, где каждая сторона стремилась к паритету, но в итоге создала арсеналы, способные уничтожить цивилизацию многократно. Сегодня мы наблюдаем похожую логику в треугольнике США–Россия–Китай.

Китай, обладая значительно меньшим ядерным арсеналом по сравнению с США и Россией, находится в положении «догоняющего». В психологии это создаёт эффект «угрозы отставания»: даже оборонительные шаги воспринимаются как необходимость достичь минимального порога сдерживания, чтобы не оказаться уязвимым. Социологически это можно описать через концепцию «статусной тревоги»: государство, стремящееся к статусу великой державы, не может позволить себе быть в позиции «второго сорта» в вопросах стратегической стабильности. Поэтому Пекин, даже понимая риски гонки вооружений, вынужден наращивать потенциал — не потому, что хочет войны, а потому, что боится оказаться в позиции, где его голос не будет услышан. Это создаёт эффект «спирали безопасности», где каждый шаг одного игрока провоцирует ответную реакцию других, даже если изначальные намерения были оборонительными.

Интересно, что в этой ситуации самый слабый участник становится драйвером эскалации — не потому, что он агрессивнее, а потому, что он наиболее уязвим. Это противоречит интуитивному представлению о том, что гонку вооружений разжигают сильные. Но в реальности именно страх слабости, а не жажда превосходства, часто становится главным мотором милитаризации. Китай, стремясь к паритету, вынуждает США и Россию реагировать — и круг замыкается. В результате механизм контроля, о котором говорят в Вашингтоне, оказывается нереализуемым: ни одна из сторон не готова зафиксировать своё текущее положение, потому что это означало бы признание своего статуса — постоянного, временного или догоняющего.

В этом контексте предложение о трёхсторонних переговорах выглядит не столько как практический шаг к разоружению, сколько как попытка переложить ответственность: если партнёры отказываются, значит, они виноваты в продолжении гонки. Но реальность такова, что архитектура безопасности, созданная в годы холодной войны, действительно разрушена, а новая ещё не сформирована. И пока она не появится, человечество будет жить в состоянии перманентной тревоги, посматривая на Часы судного дня, которые тикают всё быстрее.

Ваш Юрий Долгорукий