Хочется развить мысль уважаемого “Мастера пера” о том, как призыв “потерпеть ради будущего” утрачивает свою магическую притягательность.

Строго говоря, это происходит везде, а не только в России, и у нас он уходит корнями куда глубже советского прошлого. На самом деле речь идет скорее о коренном переломе в саморефлексии человечества, существовавшей на протяжении веков и подкрепленной в первую очередь религиозным каноном, причем неважно какой именно религии. Раньше человек рассматривал себя как часть некой огромной общности, которая неизмеримо больше него и в ней он занимается лишь малое место - и то на периферии. Это, кстати, наглядно воплотилось в изобразительном искусстве, где современное понятие портрета т. е. изображения одного человека в центре полотна, появилось лишь ближе к концу 17-го века. До этого представители знати, желающие увековечить себя, заказывали не портреты, а религиозные полотна, где их изображали в профиль в числе свиты, стоящей у престола святого или святой. Человек как “главный герой собственной истории” - то есть то, как каждый из нас мыслит сам о себе, - это нарратив вообще сравнительно недавний, а до того человек видел себя фрагментом большой картины, а свою жизнь - частью одного большого ественного цикла.

Такой перелом в саморефлексии породил много социальных и культурных изменений. Как метко описывает это культуролог Екатерина Сальникова в книге “Визуальная культура в медиасреде”, сейчас “состоявшаяся жизнь уже не подразумевает “высшей жизни”, лучшей жизни после смерти, но включает идею максимально полной реализации индивида по множеству направлений, с учетом множества возможностей, которые предлагает земной мир”. На смену концепции “терпеть ради потом”, которая эксплуатировалась разными системами, включая СССР, подменившим идею вечной жизни строительством социализма, приходит концепция “жить здесь и сейчас”. Это, кстати, основа того общества потребления, на котором зиждется современный капиталистический уклад и в которую капитализм людей тщательно втягивал, делая из них “квалифицированных потребителей” по заветам экс-минобра Фурсенко (еще помните такого?).

Правда, у этой концепции есть свои издержки. Выясняется, что человеку, воспитанному в таком нарративе, очень сложно объяснить, почему он должен чем-то жертвовать ради интересов государства. Как пишет та же Сальникова “сегодня трудно всерьез убедить кого-либо отождествляться с потребностями государства или какого либо института, корпорации, сообщества, чтобы отдавать за них свою жизнь”. И дальше она объясняет изменение отношения: “Прежде люди понимали, что уходить из жизни обязательно придется, так как человек смертен, его организм изнашивается, наступает старость. Главное - иметь силы, мужество, талант провести достойным образом отведенный им отрезок земного бытия. И уповать не бессмертное бытие души”. Но современный человек больше не желает ни на что уповать: “проблема неготовности человека признать себя старым, а свою жизнь - прожитой и подлежаещй закруглению и успокоению, является универсальной наднациональной проблемой цивилизованного человечества”.

И это речь даже о смерти от старости. А уж убедить человека жить, страдая, или, тем паче,вообще отдать жизнь на самом пике во имя абстрактных идеалов - сейчас дело практически невозможное. И это накладывает отпечаток на все, в том числе на тип ведения войн, которые превратились в многоуровневые затяжные конфликты экономического и информационного толка. Окопные войны Первой Мировой - далекое и объективно невозвратимое прошлое. Хорошо понятно раздражение, которое народные массы вызывают у своих правителей нежеланием терпеть, смиряться и покорно жертвовать, но, боюсь, мечта о том, чтобы перековать “человека настоящего” в “человека прошлого” так и останется несбыточной.

Ваш Юрий Долгорукий