Часто мучаюсь головной болью, тягостными думами, воспоминаниями о далеком прошлом, странными, припадочными снами.
В этом мгновеньи остаться хотелось на долгие-долгие лета, покуда океаны не иссохнут, последний в мире человек не стопчет усталые ноги, Земля наша не сгибнет под гнётом чужих бесполезных жизней, до пор тех, когда отцветет единственный уцелевший на всём сером свете виноградник. Ибо здесь было красиво. Так, как никогда и нигде. Даже закрывая глаза, виделся бесконечный горизонт, плавно переходящий в восход такого, кажется, близкого солнца. Его хотелось касаться, бежать на встречу, дабы успеть схватить себе частицу ещё не обжигающего, тепла. И стоишь на этом рассвете, пачкая пыльцой и зеленью травы белую длинную юбку, и кажется, что пред глазами куда больше, чем физически возможно разглядеть. Всё видится застывшим, оставленным кем-то на мольберте, недорисованной картиной Клода Моне. Вечной. Живой. И чувствуешь, словно взаправду где-то подле тебя яблоневый сад, запах фруктов. А душа радуется. И вместе с ней всё поёт. Ничего души не потревожит. Поболе ничего важного. Растворяешься в сим пейзаже, а в голове мысли...
Кажется, что всё не так. Что не дóлжно тебе быть здесь, на этом празднике жизни. Чужой он будто. Пропитанный звуками других голосов. Настоящих. Не понаслышке знающих, что такое счастье. Это чужое место. Тех, кто не видел зла, не гулял по правую руку со смертью. Кто никогда и никого не винил. Тех, кто не чинился алчности. Тех, кто никогда не боролся со своей тенью. И никогда, решительно, ей не проигрывал. А мне доводилось. Каждый день поддаваться ей. Своей тьме. Каждый день не видеть зло, быть может, но быть им. Каждый день не быть за гранью, но быть на ней. Каждый день мечтать о смерти, чаще всего не о своей. Хотя... Разве могу я здесь лгать? Снова лгать. Как и лета мои, почитай, все, в угоду другим, с самого рождения. Я всегда была отвратительным человеком, но на сие ведь у каждого есть возможность. Куда важнее это признать и суметь справить в себе всё плохое.
Но я не сумию и ныне, как не совершила и тогда. Как во веки веков не поступлю, ибо мне сие не нужно. Ибо мне не помочь. Я в том не нуждаюсь. Не молю и не требую. Не прошу. Не жду. Не ищу. Мне любо быть здесь. Быть, каковой суждено на свете этом бескрайнем и бесполезном. И какой бы мир не встал пред глазами, взгляд я брошу на него единообразный. Пустой. Кабы жилось мне хорошим человеком, праведником и безгрешником, то и я бы, со всей увереностью, смогла вкусить услады эти. Но мне известно только плотское, а посему открываю глаза. А пред ними ничего кроме холода бетонной стены, возведенной кем-то отчаянным. Ни окон, ни дверей. Отсюда не уходят. Сюда не возвращаются. Я опускаю взгляд и смеюсь. Ибо точно уверена в том, что никакая живая душа не услышит. Не придёт. Не спасёт. Да и не молю о прощении. Потираю на запястьях красные следы, поправляю кандалы. А в голове выжжены мысли, что так было правильно. Людей подчиняют тюрьме, покуда они сами не стали тюрьмой для этого отвратительного мира. Такого же пропавшего без вести, как когда-то я.
И остаётся кричать, видеть кошмары, страдать, крушить, ломать себя по частям, не собирать, выбрасывать за пределы этой комнаты. Этого однообразного дома. Этой извечной темницы, коией я, во многом по воле случая, стала пленницей. Стала пленницей этой жизни, стала пленницей этой комнаты, стала пленницей этого мира. Я всегда считала, что судьба – игра. Что нет вероятности, нет выбора, нет ничего. Пустота. Пустота, в которой побеждают не те, кто сильнее, а те, кому больше повезло. Зачем мне весь этот шар земной, если он превращается в прах? Если все мы тому виной. Не изменить. Не измениться. Не попытаться. Осудить. Остаётся прочих осудить. И себя тоже. На самосуд и на суд Божий, ежли, конечно, это всё не утопия. Если вселенная, всё-таки, конечна.
Post #3142
265
- 🕊 2