Теория рецепции (она же рецептивная эстетика), среди прочего, прекрасно пристёгивается к тому, что происходит в (около)книжной тележеньке (и, вероятно, в других соцсетях, за которыми я не слежу).

В рамках этой теории история литературы есть история рецепции, ведь, в конечном счёте, все художественные произведения пишутся для читателя и только благодаря ему пребывают во времени и традиции. Не найдётся читателя сию минуту, так прочтут и оценят потомки, ну а если нет, так всегда есть Третий (как его ни назови: богом, вечностью ли, ноосферой), тоже, знаете, своего рода читатель™.

Тут немедленно вспоминается экзальтированный пассаж из милой вещицы Макса Фрая «Мой Рагнарёк»:

Грош цена поэту, который пишет в расчёте на то, что его каракули когда-нибудь будут прочитаны. Поэт пишет не для людей, и не для богов, и даже не для вечности, которая вряд ли умеет читать, а лишь потому, что обжигающие слова приходят неведомо откуда и безжалостно разрывают грудь. Или потому, что у настоящего поэта нет ничего, кроме слов, и он боится исчезнуть, если замолчит…

Ну так а чем сам этот поэт себе не читатель? Бывает, что люди пишут те книги, что им хотелось бы прочесть (да, у некоторых странный вкус, ну штош).

Вольфганг Изер, один из отцов-основателей рецептивной эстетики, ввёл в научный оборот категорию имплицитного читателя: такого идеального воображаемого читателя, которому автор адресует своё произведение в надежде на определённое его прочтение. Это не долбанная ЦА из очередных экспресс-курсов креативного врайтинга™, это горизонт ожидания произведения (термин Ханса Роберта Яусса).

Авторы исландских саг, например, очень бы удивились, узнав, какие моменты вызывают у нас смех: они сами смеялись над другим и ждали от своего читателя примерно того же. Но пути рецепции извилисты и прихотливы.

Горизонт ожидания есть не только у произведения, но и у читателя (ну а как же). Он складывается из двух частей: литературной (знания о литературе вообще и конкретном жанре и/или авторе в частности) и внелитературной (всяческий жизненный опыт, помимо собссно читательского).

Совпадают эти горизонты — произведения и читателя — далеко не всегда. Даже поэт из цитаты Фрая однажды может офигеть от того, какая ерунда когда-то «раздирала ему грудь», не совпасть с самим собой «из разных эпох». Что уж говорить о тех книгах, которые удалены от читателя во времени и в (культурном) пространстве.

Примеров прям фатального несовпадения горизонтов ожидания полно в моём токсичном канале Видят фигу, и они не только веселят, но и пугают порой.

Яусс и Изер разрабатывали свою теорию в доинтернетные времена, утащив тезис средневековых схоластов: Quidquid recipitur ad modem recipients recipitur (буквально: всё, что воспринимается, воспринимается так, как может воспринять воспринимающий).
Теперь к а ж д ы й имеет возможность не просто молча что-то там воспринять, а рассказать о собственном восприятии публично, тем самым повлияв на восприятие других людей.

Та же (около)книжная тележка влияет на рецепцию, скажем, современной литературы, потому что тут собрались и читатели, и сами авторы, которым иногда тоже есть что добавить к своему тексту или показать своих котов прояснить условные «тёмные места».

Ну и как тут не вспомнить Роулинг, пусть у неё и нет телеги, в её неистовом стремлении пояснить в «Гарри Поттере» примерно всё, а потом догнать и ещё дорассказать. Видимо, не порадовал её тот факт, что рецепция произведения включает всё, что хотел сказать автор, и всё, что сказалось помимо его воли, и, возможно, таким образом она пыталась добиться слияния горизонтов ожидания публики и произведения, а реального читателя с имплицитным (прям «Гарри Поттер и рецептивная оргия», ну).

Вообще теория рецепции, хоть и старенькая, хоть у неё достаточно критиков, штука довольно интересная и прикладная, так-то. Особенно сейчас, когда мы зачастую сначала читаем о книге и только потом её саму. По Яуссу, история рецепции — это поступательное развёртывание заложенного в произведении смыслового потенциала, а в наше время, сдаётся мне, книжные смыслы раскручиваются, как серпантин.