Горечь, страх и тоска от теперь-отсутствия одного из самых нежных, весёлых — и безапелляционно ясных людей в мировой литературе. Про Л. С. я поначалу довольно долго думал лишь о том, какое важное он звено в новейшей поэтической истории — или, наоборот, вне всяких высоких материй, о том, какое острое удовольствие приносит чтение его стихов. Уже только с годами стало ясно, что то, что поначалу казалось всего лишь внешне, общественно значимым, исподволь проросло в едва ли не страстный внутренний разговор. Размышляя о том, в какие странные стороны порой двигалось то, чем я занимаюсь, я не раз находил вдруг ответ в том числе и в точёных конструкциях рубинштейновского микроэпоса — этих речевых постройках, сводящих в странное единство дугу за дугой дополнительных измерений. В грубый, бесчеловечный конец этого хрупкого, прекрасного человека поверить невозможно — это что-то из разряда безо́бразного, непредставимого. Написанное им, однако, иногда обладает предельной, неотменимой степенью реальности. Эти языки остаются с нами, возможность быть с ними — это возможность думать о том, что можно существовать ещё как-то иначе:
1.
И вот я пишу...
2.
Я пишу под завыванье ветра, под дребезжанье оконных рам, под шум прибоя...
3.
Я пишу: «Тут началось нечто невообразимое!»
Это из «Вопросов литературы», блестяще в своё время использованных в одной постановке у Дмитрия Крымова. У Л. С. много других, куда более весомых и выточеных вещей, которые сегодня несомненно вспомнят, но мне бы хотелось, по разным причинам, полностью привести другую поэму, 1987 года:
Post #1220
238
- ❤ 2