Почему профессия урбаниста так устроена

Объяснять всё это злым умыслом было бы слишком просто и крайне несправедливо. Причины скорее носят структурный характер.

Уильям Фишел в «The Homevoter Hypothesis: How Home Values Influence Local Government» (2001) и «Zoning Rules!» (2015) показали, что главный политический актор на уровне города вовсе не застройщик и не урбанист, а обычный домовладелец. Дом для него не просто жилье, это частный актив, который невозможно диверсифицировать, поэтому он настолько внимателен ко всему, что способно повлиять на его цену. Именно этим, а не рынком земли, обеспечивается то же пригородное разрастание, ограничения плотности и высотности, в целом запретительная политика нового строительства в западных крупных городах и агломерациях. Фишел документирует и сам поворот. В 1970-е, под влиянием экономического и экологического активизма, которое активно поддерживали специалисты в области городского планирования, зонирование сменило фокус на контроль роста. Показательно, что сам Фишел вовсе не какой-то рыночник и представитель сторонников локального контроля, но всё же признает, что зонирование приводит к переносу слишком большого числа полномочий из частного сектора в публичный, становясь несправедливо ограничительным. Суть тут в том, что урбанисты часто выступают за то, чтобы силами муниципалитетов или механизма общегородских публичных слушаний ограничивать развитие города, превращая его в машину антироста. Мансур Олсон в «Логике коллективного действия» (1965) объяснял механику. Малая группа с концентрированным интересом открывается легко, группа с рассеянным интересом не появляется почти никогда. Нынешние жители придут на слушания. Будущие жители, которые еще не переехали, не придут, потому что их пока не существует как группа. Вспомним, что само зонирование и регулирование застройки централизованным способом когда-то считалось весьма прогрессивной мерой, и оно распространилось по большинству городов мира. Альтернативой, которую могли бы использовать сторонники урбанистики здорового человека, являются либо дерегулирование зонирования и застройки по образцу Японии, либо же наоборот, перенос полномочий на уровень отдельных кварталов, сообществ, как это сделано в Хьюстоне, Новой Зеландии. Как ни странно, люди часто не против развития, особенно если оно приносит им выгоды вроде новой коммерции, благоустройства и снижения цен на аренду.

К структурным причинам добавляются традиции профессии. Урбанистика и городское планирование выросло из архитектуры и инженерии, а архитектор, в основном, мыслил такими понятиями как объект, заказчик, техзадание, готовый проект. Перенесенная на город, эта привычка приводит к любви контроля и управления сверху. Городской экономист и планировщик Ален Берто, работающий главным урбанистом во Всемирном банке и повидавший около сорока городов, в книге «Order without Design: How Markets Shape Cities» (2018) формулирует это следующим образом: язык даже прогрессивного планировщика часто состоит из таких понятий как «качественный», «устойчивый», «пригодный для жизни», «жизнеспособный», и почти не связан с измеримыми результатами, тогда экономика города — вещь количественная. Города без рынков земли и труда, к примеру города дореформенного Китая и Советского Союза, Берто описывает в качестве мечты планировщика, которая обернулась расточительством, неэффективностью, низкой транспортной связанностью, стандартизацией пространства.

Наконец, у многих урбанистов есть и своя картина мира. Городские проблемы, в том числе расползание, пробки, дорогое жилье, вытеснение старожилов, принято объяснять либо капитализмом и жадностью девелоперов, либо стихийным хаосом. Если корень зла именно в этом, то решение естественно видится в новом ограничении. Таким образом, интервенционизм становится рефлекторной практикой.

тг-канал «Рыночная площадь» для тг-канала «Урбан-Найм»

4/7