Егор Жуков с девятого класса жил американской политикой и наконец, отлично от многих подобных, привел свою жизнь в соответствие с тем, что занимало его мысли. Обретение людьми гармонии и безопасности только радует. Также он остается либертарианцем, и нам посчастливилось вновь услышать, что же это значит. Со своей стороны, я все более отмечаю насколько неуклюже вмещаются в русскую речь стандартные формулы — "самопринадлежность" и "принцип неагрессии", про "гомстед" я вообще молчу. Но в основном я задумался о другом.

Да, либертарианство это комплекс ответов на вопросы рода: "Что такое государство, зачем оно нужно и каким оно должно быть", "Что такое право, зачем оно нужно и каким оно должно быть?" Но отвечая на такие вопросы, в каком-либо ключе, мы зачастую полагаемся на подразумевающийся ответ на совсем другой вопрос — "Что такое человек, что в его человечности значимо и ценно?" Этот вопрос остается невысказанным, но ответ на него держит на короткой узде те ответы, что высказываются и выносятся на обсуждение. Обмен политическими репликами часто не дорастает до диалога, по моим впечатлениям, так как стороны озвучивают решения совершенно разных задач, и даже не понимают в каком смысле предлагаемая оппонентом альтернатива это вообще альтернатива.

Если для вас люди это в первую очередь материал или ресурс, ваше представление о государстве и праве будет одним. Если люди в первую очередь — животные, обладающие чувствительностью, здоровьем, аффектами, то другим. Если же они в первую очередь — источник опасности, соперники, конкуренты и враги, то третьим. Либертарианство принадлежит семейству политических теорий, укорененных в совсем другой антропологии. Для либертарианцев, человек это в первую очередь тот, кто способен сам решать, кто он и кем ему быть. Человек, хотя бы потенциально, хозяин своей жизни. Он способен делать выбор и нести за него ответственность. Другими словами, человек в первую очередь субъект.

Значимость субъектности часто путают с индивидуализмом. Конечно, достаточно либертарианцев индивидуалисты, но в целом такое отождествление — ошибка. Выбор быть любящим отцом, верным другом, прилежным христианином это тоже выбор, и такие формы преданности другим мы ценим именно когда они выбраны, а не воспроизводятся механически или в силу обстоятельств. Субъект уникально способен не просто быть социален, но и осознавать эту социальность, участвовать в ней активно и с пониманием. Во многом только в этой социальности субъект и способен состояться как субъект — с камнями и ветром невозможны не только дружба и любовь, но даже коммуникация.

В человеке значима его субъектность, но реализация этой субъектности требует соответствующих условий. Стать хозяином своей жизни можно только если никто другой не начинает ей хозяйничать за тебя. Чтобы стать действительной, субъектность должна быть защищена от посягательств. Отсюда следуют известные либертарианские формулы. Недопустимость посягательств, право быть хозяином своей жизни уже звучат получше чем "неагрессия" и "самопринадлежность". Но в русском есть и формула ещё прямее и проще — не трогай чужого без спроса. Чужое — хоть тело, хоть собственность — именно чужое, не твое. Мир людей как субъектов с их собственными жизнями значимым образом определяется этим разделением. Действительность этого разделения есть свобода, свобода быть собой — в том числе вместе с другими и ради других.

Разумеется, это оптимистическая установка. Если ты окружен врагами, грабителями, то последнее о чем ты будешь думать это уважение их субъектности — и вполне оправдано. Но большая часть из нас не нарушители прав друг друга, и не планируем ими становиться. Каких бы врагов у нас не было, нам надо как-то решить, как жить друг с другом. Кроме того, никто кто принимает рамку уважения нашей субъектности, не прося взамен ничего кроме взаимности, по сути и не может быть нам настоящим врагом. В этом и есть смысл принятия либертарианских принципов как основных, базовых, какие бы другие цели и задачи мы бы не хотели потом положить к ним в дополнение.