На фоне в третий раз по кругу Федоров поет:

«Летел и таял, не соберу -
Летел и таял
Больше не тает,
Завтра я ещё не умру,
Но кто его знает -
Летел, горел, был высоко -
Перетекает,
Завтра это так далеко,
Она так ждёт и ни туда, и ни сюда»

Грустно, что летом ничего не падает. Вот снег зимой — управляемая вода, подвластная правилам и законам, просьбам и увещеваниям. Он падает и все хорошо. А летом?

И раз ничего не падает, песня, хоть я ее сегодня услышала и полюбила, не совсем подходит. А песня всегда должна подходить, иначе зачем она.

Так вот. Собираю вещи и наизусть (и даже вслух) повторяю инструкцию шакаленка:

– Какие-то цветы… часы. А при чем здесь постельное белье? У вас его что, не выдают?
– Выдают. Но лучше не оставлять у себя за спиной ничего такого, что носит твой отпечаток.
– Какой отпечаток? Я что, мажусь перед сном ваксой?

Табаки опять посмотрел взглядом старожила.
Утомленного многими знаниями.

– Слушай, это элементарно. Берешь с собой все свое и уносишь. Что не можешь унести – уничтожаешь. Но чтобы ничего твоего там не осталось. Вдруг ты завтра помрешь? Хочешь, чтобы твою чашку обвязали траурной ленточкой и выставили на всеобщее обозрение с гнусной надписью: «Мы помним тебя, о, заблудший брат наш»?

Короче! Вещи так и не дособрала.