Когда в сентябре 2020 года я писал эту зарисовку, представить себе не мог, что произойдет совсем скоро.

Как расколется мир, вырастут стены и баррикады до небес, с броневиков разного цвета и масти понесутся речи, одна другой острей и жестче, как в семьях перестанут говорить про ЭТО, одни вознесут ленты и флаги и сделают главными символами, Победа из "никогда больше" станет не просто "можем повторить", но самое горькое, что я перечитываю те строки трехлетней давности и у меня слезы наворачиваются на глаза.

Мне до боли жаль всех людей, которые погибли на войне, особенно, мирных, ни в чем не повинных, но и солдат, которые не хотели воевать, но пошли вывозить, сквозь страх и отчаяние, нежелание, боль, которые накормили собой ненасытную тварь-войну. Но не сдались, не отступили.

Я пишу про этих солдат, потому что настаиваю: надо помнить. Никогда больше. Не надо повторять. Но то, что было — важно.

По локоть в пепле

- Романтика, — сказал Михалыч, и я ему сразу поверил, только что смотрел и морщился: неулыбчивый, с вечно опущенными уголками губ, потухший какой-то, горелая картошка, а не человек, да еще и горбун, и тут он одним словом осветил землянку, даже кипяток в кружках стал как будто сладким. У меня кабуто чай, а у вас чиво? — хотел спросить остальных, но побоялся глупостью своей задеть и хрустнуть тишиной и установившимся вниманием, точно мы пацаны, а Михалыч — добрый дед, сейчас он научит нас наживлять или строгать, или патроны даст потрогать. И вот это слово «патроны», даже смолчал его, а разом все сломало. Пошла по тишине трещина, хоть и дышали мы в тон, тепло растекалось по груди и забиралось под мышки, а оттуда на спину, крепко треснуло, и Лебедь ее добил:
- А я вот свою в Большой театер сведу.
- Ты бывал там? — загомонили все разом, — Там чего тебе? А пьеса, пьеса какая? Или балет? В Большом озеро птичье, это, как его, куриное? Голубиное? А ты в пинжаке пойдешь?
- А она, твоя, какая? — это Урюк спросил, мужик незаметный, но важный, Урюк с любой взрывчаткой договориться мог, никто из нашего отряда ни разу на мине не подорвался, хотя Колбаса с Серым однажды на минном поле застряли, шаг — мина, шаг — опять. Щелкали. И не взрывались. Потому что Урюк свистел. Смотрел и свистел, как собаку подзывал. Мины переворачивались кверху брюхом и молчали.