внутренние секреты тела человека и тела собаки 〜 татьяна красильникова

Сегодня предлагаем прочитать «Трофический каскад» Камиллы Данги — фрагмент из одноименной книги. Этот текст перевела с английского Татьяна Красильникова, она же написала комментарий, из которого вы можете узнать его предысторию.

Сюжет, представленный в тексте, позволяет посмотреть на привычные биологические роли живых существ под другим углом (где хищник не уничтожает, но запускает процесс изменений, более сложных, чем кажется поначалу), а также заметить, где трансформации привычного порядка вещей в наших экосистемах могут открыть нам самих себя заново.

...Только
не говорите мне, что это не так, как в моей истории. Вся эта
жизнь, рожденная одним голодным животным, этот цельный,
новый ландшафт, это изменившееся речное русло –
я это знаю. Я снова ввела себя в свою жизнь, на этот раз
в роли матери. После чего ничто уже не было прежним.

Читать полностью на сайте гало 🦋

🤩🤩🤩
https://youtu.be/Oqskv6TAkT4?si=k6ZB1SxLbOWOVqMk

Сколько пузырей ист-ривера могут водить хоровод на кончике выученного языка?

〜 elle ne t’aime pas
ciao, bella ! 〜

С беженкой-водяницей сидим на обмылке суши, вдыхаем нефтяной бриз, выдыхаем нежность.

Маленькая фея без слёз и истерик вспенивает нам волосы и в них вплетает

гнильцу камбалы летней, заплывшей вверх брюхом

в сентябрь города. Насвистываем la femme; coldwave-романс тает клубничным фруктовым льдом. Пальцами танцуем по лужицам сахара

как по липкому прошлому: по холодным свиданиям, растопленным

на кухне люблинской общаги, где мятный чай и ириска из вкусвилла солонели на онемевших губах. Память-грусть,

но уже не густая манная каша, а капля варенья на дачном солнце.

Со слюдяных скал соскребаем стразы и приклеиваем их друг другу на скулы. Пьём из ракушек розовое игристое океана.

Пастораль всё равно предаст нас
громкому кваканью чужих песен, и мы будем вынуждены

call it a day. Ну а сейчас, пользуясь случаем, водяница передаёт приветы:

‧༄ °⋆квир-кикиморе, беларуской переселенке ковидных протестов,

‧༄ °⋆дрэг-лешему, начищающему галоши перед круизингом в гарлемских чащах центрального парка,

‧༄ °⋆транс-русалке, выбившей лгбт-убежище на ветвях кладбищенского зелёного леса,

‧༄ °⋆сибирскому баннику-панку, уклонисту от эс-вэ-о, теперь на вечерних сменах в mermaid spa около брайтон-бич,

‧༄ °⋆полесским мавкам-двойняшкам, сбежавшим в магистратуры по gender studies от затяжной войны,

‧༄ °⋆домовому — духу моего дедушки, спящему среди кружевных платьев, отправленных на зимовку в шкаф.

Сейчас кажется, что всё будет лучше, чем прежде.

Что, даже если бульдозер вкатает надежду в асфальт, сквозь него прорастёт волшебство, как фиалка

сквозь трещину уголовного дела. Мы улыбаемся нашей грёзе.

Мини-радуга светится в брызгах залива так близко, что можно её потрогать, стать частью цвета и света. Напоследок

водяница бросает взгляд на блуждающие огни неоновых вывесок

и прыгает в мыло волны


grand ferry park

что-то будет ⛈️

pov: ты поехала в бруклин поработать над диссертацией и обещала купить мюсли, а возвращаешься домой с этим (без мюслей):

30 метров вниз после лекции об угрях и психоанализе

Чтобы открыть тайну полового различия, требуется вскрыть угря.

1876-й год. Девятнадцатилетний студент из Вены приезжает в Триест на недавно полученную стипендию

с целью докопаться до истины. Его зовут Cигизмунд Шломо Фройд. Он гуляет по городу, разглядывает триестинок, шлёт другу письма на странноватом испанском, между делом

вспарывает первую, вторую, третью, четырёхсотую рыбу,

и ничего не находит.

Аристотель думал, что угорь самозарождается из ила земли.

Я думаю, что всё-таки весело, что eel звучит так же, как ил, и что никто больше не катает по языку два этих слова, как леденцы.

«Угорь есть. Мужских признаков нет» — думает Фройд. Он расстраивается.

«Зависть к пенису есть, страх кастрации есть, не поблагодарить ли

за это угря?» — думает Бернфельд, биограф Фройда, и радуется

своей идее. Разрезанный угорь

отражается в зеркале скальпеля. Он ни о чём не думает и ничего не чувствует.

Иногда мне кажется, что мы и есть угри.

На самом деле, мне так не кажется,

хотя я читала много подобных стихов. Всё-таки хорошо, что больше не нужно искать ответ на свою боль в утробе угря,

что знание — это Саргассово море, его границы очерчены лишь узлами

водорослей, завязанных вокруг собственной шеи. Мне хочется

выйти из этой комнаты, пересечь Риверсайд-парк, спуститься к Гудзону.

Уже темнеет. Я рассматриваю

уголь реки, густой, как трансатлантический

ветер истории. На берег спускается человек. Он собирает бутылки, смотрит на маленький красный шар — последний источник света,

уходит. Проходит

какое-то время. На берег

спускается ночь, съедает наши тела. Мы дышим мутной водой, ищем влечение

на дне позапрошлого века. Проходит ещё

какое-то время. Как орган глубоководной рыбы, его сложно определить. Постепенно

мои глаза привыкают. На ладони я вижу чёрную соль. Я высыпаю её в туман полового неразличения

и начинаю подниматься обратно.

Сельма Асотич
(пер. с боснийского)

Потому что воздух.
Потому что у воздуха нет веса, но в себе он несёт
всё, что есть.
Потому что степи — рассыпанные сицилийские апельсины и пахнут порохом.
Потому что бабуля на небе
всё ещё штопает шерстяные носки. Потому что я ещё
слышу, как она говорит сегодня у меня точно тьма в глазах.
Потому что мир полон глаз.
Потому что занавески на окнах,
в домах, что пока стоят.
Потому что в Славонии, в безымянной могиле,
лежит одна девочка.
Потому что бабушка первой в своём селе
вместо отпечатка пальца на брачном свидетельстве оставила
своё имя.
Потому что я ещё не знаю всех ваших имён.
Потому что прощай,
Исидора.
Потому что мой город — тот,
по которому ползла моя тётя. Потому что тётя уже не ползёт.
Потому что сладость,
с которой она выдыхает дым сигареты.
Потому что рак в её матке.
Потому что боги великие,
лишь когда они люди.
Потому что на границе, перед колючей проволокой,
человек держит бутылку молока
в полиэтиленовом пакете. Потому что его лицо —
лицо моего отца.
Потому что мы виновны, хотя при рождении наши глаза чисты.
Потому что я не могу забыть то, что видела:
корабли и маяки, флаг в разверстой
гортани, невозмутимость мясника.
Потому что дикие орхидеи на балконе.
Потому что непокой
праведных.
Потому что свету нужно преодолеть
столько одиночества, чтобы просто до нас дойти.
Потому что мир полон глаз.
Потому что некоторые глаза больше нельзя закрыть.

Сельма Асотич
(пер. с боснийского)

пейзаж со следами в пепле

Чтобы история началась, сначала надо уйти —
этому меня научили сказки.
Я ушла. Теперь за мной шастают
безутешные духи. Я пробую успокоить их.
На ночь я ставлю им
миску молока на веранде. Обещаю
поездку к морю. Они уходят. Когда я одна в моей комнате,
происхождение всех катастроф ясно́.
Я закапываю свой ум. Бесполезную
мельницу, что дробит голоса, счета, пластиковые
трубочки, руки, требующие давать
и давать. Свои руки я низвергаю
в реку. В устье они
вспоминают всё. В моей голове —
ферма кругов. Если умру, вот прямо сейчас,
никто не окончит того, что я собиралась
сказать. Ну и что ты тогда будешь делать,
горе моё? Уже август. Когда тепло,
расширяются вещи. Расширяются и часы. Деревья
пожирает огонь, целые чащи. В один момент
не останется ничего, что могло бы сгореть.
У огня нет будущего. Какое облегчение
для огня.

(из книги “Скажи огонь”, 2022)

внутренние секреты тела человека и тела собаки 〜 татьяна красильникова pinned «шестнадцать тонн шагов от челси к возвышенностям утренней стороны нью-йорк, ты мне снишься ты мне не снишься передоз города фентаниловые судороги языка⠀⠀ здесь ходят протяжно целуя землю скользя губами по твоему рыбьему животу по расплавленным у-у!…»

шестнадцать тонн шагов от челси к возвышенностям утренней стороны

нью-йорк,

ты мне снишься ты мне не снишься
передоз города
фентаниловые судороги языка⠀⠀
здесь ходят протяжно целуя землю
скользя губами по твоему рыбьему животу
по расплавленным у-у! лицам
ножницами ног рассекая
сланцевое сечение твоего остова
твоего острова
что удлиняется перспективой в мой рот
вкусом мочи халяля прачечных
пересечений точечных
с теми кому я точно хотела бы стать параллельной прямой
с кем я хотела бы быть прямой

нью-йорк,

ты отпускаешь салфетки из моих рук на ветер
они взлетают как белые голуби
на чужую свадьбу на свою смерть
ты лелеешь свои симптомы сеешь
эпидемию склёванной печени
обезболиваешь на убой
чтобы произвести
срочную реанимацию речи
и взрываешь почтовых орлов
прямо над нашими головами

нью-йорк,

зачем ты хранишь так много безумцев у меня в горле
зачем я разговариваю с тобой вслух
на всех твоих языках подёрнутых кандидозом крэка
зачем ты переходишь со мной на крик
этот чел уже умирает⠀⠀
пожалуйста⠀будь с ним мягче
ты его единственный дом⠀но
сделай и так
чтобы он меня не потрогал
мне страшно
мне стыдно что мне так страшно
ещё теснее сплестись
с твоими заживо взрытыми мертвецами

нью-йорк,

я иду по косточкам твоей (якобы) до-истории
ты стучишь центральным парком беспамятства
по слуховым косточкам моего уха
чтобы я не расслышала
как гудит в подпочве песок
лавок церквей школы кладбищ сенека-вилладжа⠀⠀⠀
я иду
по лошадиному мору иду
по каретам гниющим тыквенными туристическими головами
и мне здесь нравится
мне всё это очень нравится
я ненавижу тебя за это

нью-йорк,

знал бы ты как я не–на–
радуюсь что я снова здесь
что я снова взвесь углекислого газа
в твоей заплёванной плевре
что я снова в стране
где никто не застрахован (буквально)
от голодной опухоли
от пуха облака разрезанного самолётом
ссылающим их/тебя/нас (не по букве
закона) в эль-пасо в мексику в сальвадор в страны африки
в скрытые от любопытства раны
сочащиеся
тёплым фаршем земли

нью-йорк,
нью-йорк,

синекдоха — синева вдоха твоего обморока
моего майского секундного мрака
на открытии беларуской полки в kvartire
(я менструировала в тебя чересчур всесильно
(я споткнулась о свой болевой порог))
ибо сказано
у вселенной случилась задержка
и родился ты
не на пустом конечно же месте
ничто не рождается на пустом месте
даже пустыня твоего взгляда
приколоченного к моему затылку гвоздём

нью-йорк?

если ты ещё тут⠀
если ты ещё видишь не видишь меня во сне
знай:⠀⠀прошлой ночью
я звала тебя другим именем
я сказала тебе⠀⠀о тебе⠀⠀«я дома»
ты помнишь меня как j1 non–
immigrant tempo–
rary non resi–
но ⠀⠀⠀⠀⠀подожди
вчера я позвала тебя я сказала
«я дома»⠀⠀я не знаю как
мне тебя вынести⠀⠀мне
тебя вынести
из себя

нью-йорк,

прошу
не вырывай мои корешки
мои вершки черешки мицелий
из влажных альвеол твоей полости
позволь мне ещё чуть-чуть покататься
в твоей слизи грязи грёзе
в твоей глазной светодиодной рези
во всего этого немыслимой кровяной связи

пока везение ещё выдаёт мне визы
в ломку твоей смерторотой,

нью-йорк,

любви

чудо из массачусетса :: Надя Викулина сделала и прислала мне книжку-с-ладошку с моим поэтическим циклом «рас, слоения» ( от чего я на пару секунд полностью рас,слоилась )